В течение нескольких дней присутствие войска Амулия Прокаса на противоположном берегу Алиманы удерживало повстанцев от переправы. Хотя сам Прокас, раненый, оставался в своем шатре, его сотники зорко следили за каждым движением повстанческих отрядов. Воины Конана ежедневно курсировали по южному берегу, то и дело симулируя переправу в разных местах, но разведчики Прокаса замечали любое движение противника и, к ярости киммерийца, все маневры мятежников оказывались ложными.

— Сталемат! — прорычал Просперо, который изнывал от бездействия. — Я как чувствовал, что так и выйдет!

— Что нам нужно сейчас, чтобы расквитаться с негодяями, — предложил Декситей, — так это какая-нибудь колоссальная диверсия; может быть, внезапное вмешательство богов.

— За мою долгую жизнь, проведенную в битвах, — отвечал князь Пуантенский, — я научился полагаться на собственную скудную мудрость больше, чем на помощь богов. Прости мою самоуверенность, о повелитель, но я считаю, что если что-то и может обмануть Амулия Прокаса, так это наша собственная храбрость. И я, пожалуй, знаю, что может отвлечь нашего врага; шпионы сообщают — в моем собственном княжестве народ вот-вот восстанет против короля.

В эту ночь по приказу маршала человек, одетый во все черное, переплыл Алиману в глубоком месте, выбрался на берег и исчез в густых зарослях. Ночь была туманна, темна и безлунна. Монотонный шум редкого дождя скрыл плеск воды и шаги лазугчика от слуха королевских часовых.

Пловец в черном был пуантенцем, всадником из отряда князя Троцеро. На его груди был спрятан конверт из промасленного шелка, в котором, написанное рукой самого князя, находилось письмо, адресованное главарям закипающего в Пуантене восстания.

Амулию Прокасу в эту ночь не спалось. Дождь, стучавший по крыше его шатра, угнетал и без того подавленный дух полководца и еще больше обострял боль незажившей раны. Бормоча варварские проклятия, которым он научился в ранней молодости во время службы на аквилонских границах, старый маршал потягивал подогретое вино с пряностями, чтобы согреться от ночного холода и колотившего его болезненного озноба, и пытался отогнать невеселые мысли игрой в шахматы с одним из слуг. Его раненая нога, укутанная в повязки, была водружена на грубо сколоченный табурет.

Внезапный раскат грома заставил старого воина встрепенуться.

— Это всего лишь гром, господин, — проговорил ординарец. — Дождливая выдалась ночь.

— Как раз такая и нужна бунтовщикам, чтобы перейти реку, — сказал Прокас. — Надеюсь, часовые получили приказ обходить берег, вместо того чтобы прятаться под деревьями.

— Они получили такой приказ, господин, — уверил его ординарец, — твой ход. Шах королевой.

— Шах, шах... — бормотал Прокас, прищурившись на доску. Он с беспокойством подумал, почему так сжалось сердце при невинных словах слуги: «Тебе шах королевой». Он разозлился на себя за недостойные мужчины ночные страхи и пригубил вино. Не таким закаленным воинам, как Амулий Прокас, опасаться глупых примет! И все же, если бы он только был в состоянии лично проверить посты; часовые, конечно же, распустились без строгости настоящего командира-

Полог шатра откинулся, и на пороге появился высокий воин.

— Что случилось? Разбойники зашевелились?

— Нет, маршал. К вам человек.

— Человек? — в замешательстве переспросил Прокас. — Что ж, пропустить его. Пропустить!

— Это не «он», а «она», маршал,- — сказал воин, когда Прокас жестом пригласил незнакомку войти; его слуга встал из-за шахматной доски, отдал честь и покинул шатер.

Часовой ввел девушку, облаченную в одеяние пажа. Несколько минут назад она смело подошла к караульным, заявив, что прибыла нарочным от короля Нумедидеса. Пораженные ее спокойной уверенностью и магическим светом, источаемым ее широко посаженными изумрудными глазами, охранники даже не решились спросить, как она пробралась в лагерь.

Несколько мгновений Прокас изучал ее недоверчивым взглядом. Медальон, который показала девушка, не произвел на него должного впечатления, — он вполне мог оказаться ворованным или поддельным. Не придал он значения и ее бумагам. Однако, когда девушка сказала, что привезла послание от Туландры Ту, маршал встрепенулся. Он знал и боялся темноликого колдуна, чьему влиянию на Нумедидеса завидовал и в меру своих сил противостоял.

— Ну же, — выдавил из себя Прокас, — говори.

Альсина покосилась на двух охранников — ладони на рукоятях кинжалов, — стоящих по обе стороны от нее.

— Это известие лишь для твоих ушей, маршал, — скромно сказала она.

Прокас подумал и кивнул стражникам:

— Оставьте нас.

— Но господин, — проговорил старший из стражников, — мы не можем оставить тебя наедине с этой женщиной. Быть может, это козни вероломного Конана.

— Конан! — воскликнула Альсина. — Но ведь он мертв.

Не успела она закончить фразы, как пожалела о своем внезапном порыве.

Старший часовой усмехнулся:

— Ну уж нет. У этого варвара жизней больше, чем у кошки. Говорят, что он едва не отдал душу богам, однако оправился, отлежавшись в своем логове. Когда мы переправлялись через реку, он уже гарцевал на своем жеребце за нашей спиной, проклиная своих нерасторопных лучников.

Прокас прохрипел:

— Юная госпожа уверена в том, что Конан мертв, и я не терплю узнать причину ее уверенности. Оставьте нас, стражники. Я не настолько немощен, чтобы опасаться этой девчонки.

Когда часовые удалились, Амулий Прокас сказал Альсине, задыхаясь от нетерпения:

— Мои слуги готовы использовать любой предлог, чтобы спрятаться от дождя. А теперь скажи, что велел передать мне Туландра Ту. Об остальном позже.

Дождь хлестал по тонким стенам шатра и раскаты грома оглушительно пронизывали ночь, пока Альсина боролась с застежкой шелковой блузы, которая была надета под промокшей до нитки пажеской туникой. Она проговорила:

— Мой Хозяин велел передать...

Ее слова утонули во вспышке молнии и оглушительном ударе грома. В это же самое время она понизила голос почти до шепота. Прокасу пришлось приблизить седеющую голову к ее лицу, чтобы расслышать ее слова. Альсина продолжала медовым голосом:

— ...велел передать, что пришло время...

С быстротой атакующей змеи она выхватила из складок одежды стилет и вонзила его в грудь Амулия Прокаса, целя в сердце.

— ...пришло время тебе умереть! — закончила она и отскочила назад, чтобы спастись от протянутых рук смертельно раненного маршала.

Ее удар был хорошо рассчитан, но стилет наткнулся на препятствие. Под тогой у Прокаса оказалась густая стальная кольчуга. Острие кинжала, попав между стальных звеньев, вонзилось в грудь маршала и прошло между ребер, но рана была не глубока. В исступлении пытаясь вырвать стилет из стальной паутины, Альсина обломала острие, которое осталось в кровоточащей ране.

Со звериным криком боли, воин поднялся на ноги и, несмотря на страшную рану, бросился вперед, протянув руки, чтобы схватить предательницу. Альсина отпрянула, зацепив табурет, на котором стояла свеча, задула пламя, и шатер погрузился в кромешную тьму.

Амулий Прокас, спотыкаясь, шарил в темноте, пока его рука не наткнулась на шелк одеяния девушки. На краткое мгновение Альсине показалось, что пальцы маршала, сомкнувшиеся на ее шее мертвой хваткой, задушат ее; однако руки Прокаса стали слабеть, он задохнулся и закашлялся. Раненая нога подкосилась, и маршал, с лицом, искаженным предсмертной судорогой, повалился на ковер.

Альсина бросилась к выходу и выглянула из-за полога шатра. Вспышка молнии осветила лица часовых, стоявших по обе стороны от входа, ссутулясь под проливным дождем. Она с удовлетворением отметила, что шум бури заглушил звуки борьбы.

Порывшись в темноте, Альсина нашла кремень и огниво и после долгих усилий зажгла свечу. Быстро осмотрев труп маршала, она вложила свой сломанный стилет ему в руку. Вернувшись к выходу из шатра, она снова выглянула наружу и, увидев, что часовые на месте, запела нежную песню, постепенно возвышая голос так, чтобы он был слышен снаружи.

Песня, которую она пела, была старинной колыбельной, мелодия которой усыпляла слушающих. Мало-помалу, поддаваясь обаянию волшебной музыки, часовые погрузились в сон и уже не слышали шума дождя.

Примерно через час, незаметно миновав караулы и выбравшись из расположения королевского войска, Альсина добралась до своего шатра, укрытого густым кустарником на прибрежном холме. Со вздохом усталости она вошла внутрь и стала снимать намокшую от дождя одежду. Ее шелковая блуза была изорвана в клочья.

Альсина приложила руку к груди, к тому месту, где она хранила волшебный талисман, но его там не было. Ошарашенная, она поняла, что смертельно раненный Прокас, боровшийся с ней в шатре, порвал цепочку, на которой висел обсидиановый осколок... Блестящий полукруг сейчас лежал где-нибудь на ковре в шатре маршала; но как вернуть его? Обнаружив тело военачальника, королевские воины поднимут такой переполох! Зоркие часовые перекроют все подступы к лагерю, им будет приказано немедленно уничтожить черноволосую, зеленоглазую лазутчицу в одеянии пажа.

Дрожа от нерешительности и страха, Альсина прислушивалась к отдаленным раскатам грома и мерному шороху дождя. Она напряженно думала. Знает ли Туландра Ту о том, что ее яд не погубил Конана? В последний раз, когда они общались при помощи ее волшебного талисмана, колдун ни словом не обмолвился об этом. Если известие о выздоровлении киммерийца еще не достигло волшебника, она должна сообщить ему эту грустную новость немедленно. Но лишившись обсидианового осколка, она сможет доложить обо всем своему хозяину лишь по возвращении в Тарантию.

Ее мысли становились все мрачнее и мрачнее. Если бы Туландра Ту знал о выздоровлении Конана, отдал бы он приказ убить Прокаса? Не разгневается ли он на нее за убийство маршала, несмотря на то что сам приказал сделать это, теперь, когда командование Прокаса вновь стало необходимо королевскому войску? И, главное, колдун наверняка обезумеет от гнева из-за того, что доза яда, который она дала вождю разбойников, оказалась недостаточной. А теперь еще и потерянный талисман! Не будет ей прощения! Обезоруженная, лишенная возможности связаться со своим хозяином, беспомощная, если не считать случайных навыков немудреного колдовства, Альсина потеряла присутствие духа и уже подумывала о том, чтобы бежать за границу, а не возвращаться в Тарантию.

Но потом опомнилась: Туландра Ту всегда обходился с ней доброжелательно и щедро вознаграждал за услуги. Припомнила она и его смутные обещания обучить Альсину искусству настоящего колдовства, его разговоры о бессмертии, которое он ей подарит, а когда сам станет правителем Аквилонии — навечно, — он уверял Альсину, что сделает ее своей первой советницей.

В конце концов Альсина решила вернуться в столицу и встретить возможный гнев своего господина. Кроме всего прочего, будучи очаровательной женщиной и проницательным дипломатом, она умела поставить себя с любым мужчиной, несмотря на его сан. Успокоившись, она уснула, готовая отправиться в путь с восходом.

Незадолго перед восходом аквилонский сотник явился к шатру маршала, чтобы получить очередные распоряжения. Двое часовых, измученные долгой ночью и с нетерпением ожидавшие смены, отдали ему честь, после чего один из них провел сотника в шатер.

Но маршал Прокас был уже не в состоянии отдавать распоряжений, разве что только в Аду. Он лежал навзничь в луже запекшейся крови, сжимая окоченевшими пальцами рукоять предательского стилета, оборвавшего жизнь самого могучего из аквилонских воинов.

Часовые перевернули тело маршала и безумными глазами глядели на бездыханного полководца. Пепельно-седые волосы Прокаса, спутанные, в засохшей крови, наполовину закрывали его окаменевшее лицо.

— Я ни за что не поверю, что наш маршал покончил с собой, — прошептал ошарашенный сотник, — это на него не похоже.

— Совершенно верно, господин, — отозвался один из стражников. — Человек, решивший покончить с собой, не станет всаживать кинжал в стальную кольчугу. Должно быть, это девчонка...

— Девчонка? Какая девчонка? — взревел сотник.

— Зеленоглазая лазутчица, которую я привел в шатер поздно ночыо. Она уверяла, что привезла королевское послание. Вот и ее следы. — Солдат кивнул на очертание подошвы, отпечатавшейся на перепачканном грязью ковре. — Мы не хотели оставлять маршала наедине с ней, но маршал приказал нам ждать снаружи.

— А где же эта девчонка?

Часовой развел руками:

— Не знаю, куда она подевалась. Но только через дверь она не выходила. Мы с Сергием не смыкали глаз и никуда не отлучались от шатра с того момента, как оставили генерала. Можете спросить у лагерной стражи.

— Хм, — проговорил сотник, — только черт может незамеченным выбраться из охраняемого боевого лагеря.

— Тогда, пожалуй, она и есть черт, — пробормотал часовой, прикусив губу. — Посмотрите, вон, на ковре, какой-то блестящий полукруг, черный как бездна Ада.

Сотник взглянул на осколок обсидиана и откинул его носком сапога.

— Какой-то поганый амулет, никчемная побрякушка. Ладно, черт или нет, нужно что-то делать. Оставайся здесь, у тела маршала, а я вызову отряд, чтобы прочесать лагерь и близлежащие холмы. Сергий, приведи горниста. Ну, попадись мне эта чертовка...

Оставшись в шатре один, старший часовой поднял отброшенный сотником амулет. Он осмотрел находку, связал концы порванной цепочки и надел талисман на шею.

Невелико украшение, но, кто знает, может, осколок камня принесет ему удачу. Талисман так талисман, а солдату на войне пригодится вся удача, что только есть в запасе у богов.

* * *

Конан перегнулся через край огромного валуна и внимательно осматривал расположение королевского войска, все еще стоявшего лагерем на северном берегу Алиманы. Днем раньше во вражеском лагере что-то случилось; там было много шума и суеты. Но из своего укрытия даже зоркий Конан не мог разобрать причины беспокойства.

Не отрывая взгляда от движения на противоположном берегу, Конан принял от слуги кусок холодного мяса и с волчьим аппетитом впился в него зубами. Стряхнув с себя последние признаки болезни, вызванной отравленным вином, он чувствовал прилив энергии. Кроме того, бегство Приграничного Легиона остудило гнев Конана, вызванный поражением его войска у Алиманы, где он потерял многих верных сторонников.

Годы прошли с тех пор, как киммерийский полководец в последний раз сражался в партизанской войне — нанося удары из-за угла, устраивая засады, нападая на превосходящее числом войско врага под покровом тьмы. После этого он командовал отрядом разбойников в Зуагирской пустыне. И вот этот опыт пригодился, сохранился в памяти, острый как бритва, несмотря на то что прошло столько лет.

Однако теперь, когда вражеское войско переправилось через Алиману и раскинуло свой лагерь на противоположном берегу, положение армии Конана изменилось: он потерял свое главное преимущество, и это его озадачивало.

Воины, стоящие под развевающимся Львиным Знаменем, не смогут переправиться через реку, пока королевские отряды на северном берегу следят за каждым их движением, готовые отразить любое нападение. Для того чтобы атака была успешной, атакующие, как и при штурме крепости, должны превосходить атакуемых числом, а этого преимущества у повстанцев не было. Не мог Конан больше полагаться и на тактику партизанской войны, не было проку и от его посаженных на коней лучников. Более того, припасы подходили к концу

Конан нахмурился и продолжал мрачно жевать свою солонину. По крайней мере, успокаивал себя он, войско Прокаса не предпринимает попыток вновь перейти реку и вступить в бой. И в который раз задумался он над причинами беспокойства во вражеском лагере.

На противоположном берегу воины Приграничного Легиона расчищали место для лагеря; там, где Куларская дорога выходила к реке. Они валили деревья вниз и вверх по реке. Позади лагеря сплошной стеной зеленел лес: весенние цветы успели уже опасть. Конан разглядел группу всадников, въехавшую на территорию лагеря, и до его слуха донеслось пение многих труб.

Конан заслонил глаза от солнца и прищурился. Обернувшись к слуге, он коротко распорядился:

— Мелия, разведчика ко мне. Быстро!

Слуга исчез и вскоре появился в сопровождении худого старика. Конан устремил на разведчика потеплевший взгляд. Мелий служил с Конаном еще на границе с пиктами. Его глаз был зорче, чем у ястреба, его походка легче шелеста ветра.

— Кто это там въехал во вражеский лагерь, старик? — спросил Конан, кивнув в сторону противоположного берега.

Разведчик, напрягая зрение, впился глазами в группу всадников, движущихся между шатров. Через некоторое время он проговорил:

— По чину не ниже генерала, судя по обилию свиты. И, судя по регалиям, из благородных.

Конан послал слугу за Декситеем, который хорошо разбирался в геральдических знаках. Пока разведчик описывал гербы, вышитые на плаще всадника, жрец потирал переносицу, припоминая значение символов.

— Я думаю, — в конце концов проговорил Декситей, — что это герб князя Туны.

Конан раздраженно передернул плечами:

— Имя знакомо мне, но не думаю, что мне приходилось встречать князя. Что тебе известно о нем?

Декситей задумался.

— Туна — это восточное княжество Аквилонии. Но я никогда не встречал нынешнего князя. Я припоминаю какие-то слухи, с год назад, о скандале, связанном с его восшествием на престол, но детали мне не известны.

Вернувшись в лагерь, Конан созвал своих советников, чтобы расспросить их о прибывшем во вражеский стан. Однако ему не удалось получить новых сведений о князе Туны, кроме, разве, того, что тот служил на мирных восточных границах и, насколько известно, не отличался там ни особенной храбростью, ни позорным бесчестьем.

К полудню Мелий доложил, что отряды Приграничного Легиона во вражеском лагере выстроились на плацу, где князь Туны прочел им какой-то указ, причем свиток, из которого он читал, был украшен внушительными лентами и печатями. Просперо со слугой выбрались из лагеря и, затаившись в прибрежных кустах, слушали. Поскольку один из десятников повторял каждую фразу указа, громким голосом, доносившимся до их ушей по речной глади, ошеломленные повстанцы узнали, что маршал Прокас покончил с собой и Аскаланте, князь Туны, назначен командующим Приграничным Легионом. Просперо передал эту новость остальным главарям повстанцев.

— Прокас самоубийца? — воскликнул Конан. — Именем Крома, ни за что не поверю! Хотя старик волею судеб стал моим противником, он был настоящим воякой и лучшим полководцем во всей Аквилонии. Такие как Прокас дорого продают свою жизнь; они не расстаются с ней задаром. Я чую здесь предательство. Что скажут мои советники?

— Что касается меня, — проговорил Декситей, перебирая четки, — я вижу в этом коварную руку Туландры Ту. Он давно ненавидел маршала.

— Неужели никто из вас больше ничего не знает об этом Аскаланте? — потребовал Конан. — Может ли он командовать войском? Закален ли в битвах? Или просто еще один прихвостень безумного Нумедидеса?

Когда остальные покачали головами, Конан продолжал:

— Ладно. Велите вашим десятникам расспросить солдат, служил ли кто-нибудь под началом князя и что он за полководец.

— Ты думаешь, — спросил Просперо, — что новый командир Приграничного Легиона может оказаться полезным нам?

Конан пожал плечами:  — Как знать, увидим. Если маневр, обещанный Троцеро, удастся...

Князь Троцеро затаил улыбку.

На следующее угро собравшиеся на наблюдательном пункте вожди повстанцев в ожидании вглядывались в происходящее на противоположном берегу. Небольшая группа всадников, миновав шеренги выстроенного парадом Приграничного Легиона, выехала за пределы королевского лагеря и скрылась в клубах пыли на

Куларской дороге. Среди них, запряженная парой черных рысаков, медленно и величаво двигалась колесница маршала. На ней был установлен черный деревянный ящик — гроб с телом Амулия Прокаса.

Конан проговорил:

— Вот и все, что осталось от старика Амулия. Если бы он был правителем Аквилонии, все было бы совсем иначе.

Несколько ночей спустя, когда густой туман укрыл поверхность Алиманы тяжелым одеялом, пловец, одетый во все черное, отправленный князем Троцеро за реку несколько дней назад, вернулся. На его груди опять был прикреплен конверт из промасленного шелка.

В ту самую ночь Львиное Знамя поднялось над чеканным серебром бессонной луны.