За время от заката до полуночи аргосцы — шеренга за шеренгой — дошли до лагеря. Мятежники встретили их барабанным боем и приветственными возгласами. Каждый из оголодавших дружинников барона Гродера и измученных воинов Просперо получил по порции солонины, грубого ячменного хлеба и по меху эля из скудных запасов. Лошадей напоили, стреножили и выпустили пастись в высоких травах. Мятежники со своими новыми союзниками принялись разводить костры и готовиться к вечерней трапезе. Ветер раздувал пламя, и скоро уже костры загорелись по всей Паллосской равнине — точно мерцающие звезды на равнине небесной. Далеко были слышны крики и хохот четырех тысяч воинов, и нестройными звуками погребальной песни обрушивались они на отступающие ряды Прокаса.

Принц Кассио, Аркадио и вожди восстания собрались в командирской палатке, у постели Конана, чтобы разделить скромный ужин и решить, что делать завтра.

— Выступим на рассвете все вместе и догоним их! -— воскликнул Троцеро.

—- Нет, — отозвался юный принц. — Указания моего царственного отца вполне определенны. Мы должны вступить в бой с маршалом Прокасом только в том случае, если он поведет свое войско в глубь нашей территории. Король надеется, что наше присутствие удержит Прокаса от подобного безрассудства; похоже, что так оно и есть, — ведь аквилонцы бегут.

Конан промолчал, но глаза, загоревшиеся злым огнем, выдали его разочарование. Принц бросил на него взгляд, наполовину благоговеющий, наполовину сочувственный.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, маршал Конан, — мягко сказал он. — Но и ты должен понять нас. Мы не хотим войны с Аквилонией, которая нас в два раза больше. Вообще говоря, мы и так пошли на большой риск, предоставив твоему войску убежище в наших землях.

Конан взял кружку эля и медленно поднес ее к губам, рука его дрожала от усилия. На лбу выступили капли пота, словно кружка весила десять пудов. Он пролил немного эля, выпил остальное и уронил пустую кружку на землю.

— В таком случае давайте будем преследовать Прокаса своими силами, — настаивал Троцеро. — Мы сможем гнать его до Алиманы и заставим отступить в Пуантен. Когда же в Пуантен войдем мы — что ж, все в руках изменчивой судьбы.

Конан боролся с искушением. Воинственные инстинкты его варварской души настаивали на том, чтобы пуститься в погоню немедленно, гнать аквилонцев, как гончие гонят зайцев, настигать их поодиночке на всем пути к Алимане. Рабирийские горы словно самой судьбой были предназначены для того, чтобы разбить захватчиков, пусть даже имеющих численное превосходство. Изрезанные тысячами ущелий и расселин, эти морщинистые горы и парящие в облаках скалы умоляли его не упустить ни одного отступающего воина.

Но если войско Прокаса остановится, чтобы дать бой, судьба, может статься, не станет покровительствовать мятежникам Конана. Уже сейчас им недоставало продовольствия и оружия; полк, который разыскал Просперо, был утомлен и измучен, тощие кони едва передвигали ноги, — слишком долгое время приходилось прятаться и питаться, чем попало. Кроме того, полководец, что не в силах держаться на коне или держать меч, не особенно может воодушевить своих воинов на деяния, требующие дерзости и натиска. Все еще обессиленный после отравы Альсины, Конан сознавал, что у него нет другого выбора, кроме как оставаться в лагере, или же ехать в обозе, чтобы иметь возможность наблюдать за схваткой.

* * *

Когда ночь растаяла в утреннем тумане и грубы пропели зорю, Конан, опираясь на плечи двух слуг, произвел осмотр пробуждающегося лагеря и обдумал положение. Он не должен позволить Прокасу просто так вернуться в Аквилонию. С другой стороны, чтобы взять верх над сильным в бою Приграничным Легионом, он должен изобрести какой-нибудь неожиданный маневр — что-то такое, что даст преимущество его войску, меньшему по численности. Ему нужна была сила подвижная и быстрая и в то же время способная разить врага на расстоянии.

Рассеянно наблюдая за перекличкой, Конан случайно обратил внимание на одного боссонца, который вскочил в седло и поскакал к частоколу. «Верно, это гонец, посланный к дальним часовым, — подумал Конан, — должно быть, какой-нибудь спешный приказ». Всадник не позаботился даже о том, чтобы поправить лук, косо свисавший с плеча, или оставить тяжелый колчан, бивший его по бедру.

В памяти Конана всплыли годы службы у короля Туранского. В том войске конные лучники составляли самый большой полк: на полном скаку они стреляли из своих особых, роговых луков с тетивой из сухожилий с точностью, не уступавшей пешим стрелкам. Его боссонские лучники могли бы приобрести подобный навык лишь после десяти лет тренировки; кроме того, длинный боссонский лук был слишком тяжелым и громоздким, чтобы пользоваться им в седле.

Вдруг в голове Конана возникла картина — конные лучники преследуют бегущего врага, затем, оказавшись на расстоянии полета стрелы, спешиваются и выпускают одну смертоносную стрелу за другой и молниеносно отступают, когда разгневанный неприятель наконец разворачивается, чтобы вступить в бой. Громыхающие раскаты смеха Конана напугали его слуг, они разинули рты в изумлении, как крестьяне, глазеющие на заезжий цирк, а Аларик, помощник Конана, побежал будить жреца-лекаря.

Декситей, полуодетый, поспешил к палатке Конана, и Конан усмехнулся, заметив его пораженный, озадаченный вид.

— Heт, — засмеялся он, — нет, мой друг, я не повредился в уме от багряного лотоса. Но Всемогущий Митра, или Кром, или другой благословенный Бог даровал мне наитие. Скорей пошли кого-нибудь, пускай позовут сюда аргосских вождей.

Когда принц Кассио и Аркадио, уже облаченные в кольчуги и вооруженные, откинули полог главной палатки, Конан шумно приветствовал их.

— Вы говорите, король Мило запретил вам напасть на отступающих аквилонцев. Распространяется ли этот приказ и на ваших коней?

— Наших коней? — переспросил Аркадио, ничего не понимая.

Конан нетерпеливо кивнул.

— Да, ваших коней. Отвечайте же что-нибудь! Наши кони — те, что у нас есть, —- недокормлены, вы видите, им все ребра пересчитать можно. А ваши — -свежие и чистопородные. Дайте нам пять сотен коней на время, и аргосским воинам не нужно будет ничего делать, — мы сделаем так, что Амулий Прокас подожмет хвост и побежит домой, только пятки засверкают.

Когда Конан изложил свой план, принц Кассио заулыбался. Ему все больше и больше нравился этот суровый северный варвар, военные планы которого были столь же искусными, сколь и невероятными.

— Дай ему пятьсот коней, Аркадио, — сказал он. — На это король, мой отец, ничего не скажет.

Аркадио, звеня оружием, отправился выполнять приказ. Вскоре на поле, где боссонские лучники строились на утреннюю перекличку, появились двести аргосцев. Они вели в поводу оседланных коней и подгоняли их криками. Троцеро и Просперо собрали пеших воинов, стоящих в недоумении кто где, и самолично построили их стройными рядами.

— Приведите моего коня и посадите меня в седло, — приказал Конан. — Я должен разъяснить свой план тем, кто будет его исполнять.

— Командор! — воскликнул Декситей. — Твое состояние не позволяет тебе...

— Пощади меня, почтенный жрец, довольно забот обо мне. Люди не видели Конана целый месяц и наверняка уже гадают, жив ли он вообще.

Слуги Конана общими усилиями подняли в седло его огромное тело, и киммериец рассердился, увидев, какими неповоротливыми, точно скованными, сделались его могучие члены. Синие глаза его горели огнем непобедимой воли, густые брови нахмурились в яростном усилии оживить ослабевшие мышцы. От этой отчаянной попытки он весь напрягся, но кровь едва двигалась в его онемевшем теле. Постаралась Альсина, готовя свое смертоносное зелье.

Наконец слуги привязали Конана к седлу ремнями, — он же дал яростную клятву и призвал своих суровых северных богов помочь ему отомстить за это позорное, оскорбительное положение.

Как зачарованный наблюдал за всем этим принц Кассио. В Мессантии придворные с презрением смотрели на Конана как на варвара, неббразованного зверя, которого аквилонские дворяне из необъяснимой прихоти назначили командором повстанческой армии. Глядя на него сейчас, принц чувствовал необыкновенную властность этого человека, бесконечные запасы затаенной в нем энергии. Он ощущал целенаправленность киммерийца, нестандартность мысли и силу его присутствия — качества, которые подчиняли его воле простых солдат, равно как и благородных воинов. Этот человек, думал Кассио, создан повелевать, рожден, чтобы стать королем.

Поддерживаемый с обеих сторон верховыми, Конан направил коня вдоль разношерстных рядов пехоты к тому месту, где расположился батальон боссонских лучников. С перекошенным от неимоверного напряжения лицом Конан поднял руку в приветствии своему войску. Воины ответили воодушевленным ревом.

Пол-лиги к северу, двое королевских разведчиков, оставленных в тылу для наблюдения за повстанцами, наскоро обедали в кустах у дороги, ведущей к Саксульскому перевалу. Многоголосый рев армии мятежников, достигший их ушей, заставил разведчиков переглянуться.

— Что это? — встревоженно спросил тот, что помоложе.

Другой заслонил от солнца глаза, всматриваясь вдаль:

— Слишком далеко, чтобы разглядеть; что бы это могло так обрадовать разбойников? Я думаю, нужно сообщить маршалу Прокасу. Оставайся здесь, а я съезжу.

Старший из разведчиков, дожевывая на ходу, отвязал коня и вскочил в седло. Утренний воздух ответил эхом удаляющемуся стуку копыт по утоптанной дороге.

* * *

Успокоив возбужденных воинов легким движением поднятой руки, Конан обратился к шеренге лучников. Он сказал, что на них, из всей армии, пал выбор исполнить чрезвычайно важное задание — уничтожить отступающих захватчиков. Им предстояло тайком пробраться в расположение врага, спешиться и открыть стрельбу. Стреляя из укрытия, рассредоточившись по двое и по трое, им удастся поразить сотни отступающих врагов, не подозревающих о засаде. А когда сторонники короля опомнятся, не отягощенные броней лучники успеют сесть на коней и с легкостью уйдут от тяжеловооруженных аквилонцев.

Во главе каждого отряда был поставлен опытный всадник, который позаботится о лошадях, когда лучники спешатся. А тем, кто не привык к верховой езде, — Конан как-то хмуро усмехнулся, — придется покрепче вцепиться в седло или в лошадиную гриву; для пехотинцев, временно посаженных в седло, искусство верховой езды не имеет значения.

Ведомые Паллантидом, аквилонским наемником, в прошлом туранским верховым лучников, дезертировавшим недавно из лагеря королевского войска, боссонцы на рысях выехали из расположения повстанческих отрядов и взяли на север, поднимая клубы желтой пыли со старой аквилонской дороге.

Они поравнялись с арьергардом королевской армии у подножия Рабирийских гор, не доезжая до Саксульского ущелья: отступление войска Прокаса отягощал огромный обоз и неповоротливая пехота. Обнаружив противника, боссонцы рассредоточились, спешились, выбрав нужную дистанцию, и взялись за дело. Корчась от боли и выкрикивая проклятия, дюжины королевских копьеносцев повалились в пыль, настигнутые боссонскими стрелами. Услышав грохот железа, — тяжелая кавалерия Прокаса, идущая на выручку беззащитной пехоте, — боссонцы спрятали луки, отступили к стреноженным лошадям, бесшумно вскочили в седла и рассыпались — скрылись в лесу. В результате этого маневра они потеряли всего одного человека — непривычный к верховой езде лучник упал с коня и сломал шею.

В течение следующих трех дней боссонцы трепали тылы отступающего аквилонского войска, как голодные гончие, преследующие беглых каторжан. Они нападали из укрытий, неожиданно; а когда королевская конница разворачивалась, чтобы отбить атаку, лучники бросались врассыпную — растворялись, исчезали в поросших травой ложбинах и оврагах, вымытых дождями и высушенных ветрами шрамах многострадальной аргосской земли.

* * *

Амулий Прокас и его военачальники проклинали себя, но не могли ничего поделать. То и дело из-за валуна с леденящим душу свистом вылетала боссонская стрела. Иногда она не попадала в цель, заставляя пригибаться и вздрагивать отступающих пехотинцев. Иногда стрела вонзалась в бок лошади, которая оседала и падала, увлекая за собой всадника. Время от времени, то здесь, то там, вскрикнув от неожиданной боли, падал замертво ужаленный стрелой пехотинец, или валился с коня, гремя железом лат, пронзенный смертоносным оружием всадник. А то из зарослей, по обe стороны обступивших горную дорогу, обрушивался на отступавших воинов град стрел, выкашивая подчистую целый отряд.

У Амулия Прокаса не было выбора. Он не мог остановить войско на привал у Саксульского ущелья, где не было ни достаточно места, чтобы разбить лагерь, ни пресной воды. Не мог он и контратаковать врага в открытом бою, пользуясь численным преимуществом, так как повстанцы не шли на сближение. Если бы Прокас развернул все свое войско и бросил его против повстанцев, он, несомненно, уничтожил бы их в мгновение ока, но это означало бы возвращение на Паллосскую равнину.

Поэтому Прокасу не оставалось ничего, кроме как продолжать отступление и мрачно трястись в седле, разворачивая своего быстрого коня всякий раз, когда вражеские стрелы взвивались в воздух. Его потери были весьма незначительны, несравнимы с жертвами настоящей битвы. Но постоянное чувство подстерегающей опасности совершенно издергало воинов; и противный холодок, леденящий сердце полководца, напоминал о том, что король Нумедидес не забудет и уж тем более никогда не простит неудачи похода, предпринятого по его высочайшему повелению.

Когда колонны Прокаса втянулись в Саксульское ущелье; град валунов обрушился на головы усталых, измученных воинов. Полководец мрачно приказал расчистить дорогу, оттащить в сторону изуродованные подводы и добить раненых людей и лошадей. В дальнем конце ущелья продвижение войска ускорилось, но общее возбуждение достигло предела.

Прокас понял, что его киммерийский противник был мастером такого рода войны. Он трясся от гнева: отступление королевской армии вдохновило неистощимую фантазию бунтарского главаря. Прокас поклялся смыть позор поражения кровью разбойников.

На третий день отступления, когда серое небо затянулось свинцом, измученные королевские отряды остановились на южном берегу Алиманы у Ногарской мели. Здесь, мучимый нерешимостью, Прокас задержался. Хотя весенний паводок кончился, река оставалась удобным местом для вражеской атаки, особенно во время переправы, когда королевские воины будут не в состоянии ее отразить. Похоже, капризные боги приготовили Прокасу ловушку, в которую два месяца назад он сам загнал войско бунтовщиков. Кроме того, начать переправу в сгущающихся сумерках почти наверняка значило обречь собственные отряды на большие потери.

Однако встать лагерем на аргосском берегу означало подвергнуть часовых и спящих воинов мириадам смертоносных стрел аргосских лучников. Прокас прикусил губу. Принимая во внимание то, что его армия не была в состоянии противостоять кровожадным ухищрениям варваров, полководец решил начать переправу не медля ни минуты. Несмотря на ширину реки и быстрое течение, делавшее опасными мели, воды Алиманы оградят войско от безжалостных стрел мятежников.

Мучимый этими нелегкими мыслями, Амулий Прокас не заметил, как один из его сотников приблизился к маршальской колеснице, стоявшей на возвышении у кромки воды. Сотник, широкоплечий великан, — судя по акценту, боссонец, — с мрачным выражением на грубом лице, поднял руку в приветствии.

— Маршал, мы ждем вашего приказа начать переправу, — молвил он. — Чем дольше мы ждем, тем больше наших людей гибнет от предательских стрел.

— Я знаю об этом, Громель, — угрюмо проговорил маршал. Он вздохнул, и его лицо исказилось болью. — Начинайте. Здесь нечего медлить. Но мне больно видеть наше славное войско гонимым сворой паршивых псов, которым мы даже не можем отплатить за позор. Если бы это только от меня зависело...

Громель бросил презрительный взгляд на темные громады холмов, поднимающихся за спиной.

— Да будут прокляты законы, связывающие руки воина! — прохрипел он. — Эти трусы не станут сражаться с нами в открытую, потому что мы сотрем их с лица земли. Нам ничего не остается, как собрать силы на священной земле Пуантена и ждать, когда эти разбойники снова вздумают перейти Алиману.

— В следующий раз мы будем готовы к этому, — грозно сказал Прокас. — Пусть звенят горны.

Переправа через Алиману проходила в исключительном порядке, хотя сумерки упали прежде, чем последний отряд покинул берег. В то время как королевское войско удалялось от враждебного южного берега, из прибрежных зарослей, готовя на ходу стрелы, высыпали две сотни аргосских лучников.

Прокас, кряхтя от боли старых боевых ран, перебрался из колесницы на своего жеребца. Командуя небольшим арьергардом легкой кавалерии, закаленный в битвах воин был одним из последних аквилонских солдат, покинувших берег; он ввел коня в почерневшие воды Алиманы, когда ядовитые стрелы аргосцев, словно рои разъяренных насекомых, наполнили свистом холодеющий воздух. На середине реки маршал неожиданно вскрикнул, схватившись за ногу. Боссонский сотник, ранее принявший от Прокаса приказ о начале переправы, приблизил коня и вопросительно взглянул на маршала. Хищный огонек мелькнул в глазах Громеля, когда он увидел разбойничью стрелу, впившуюся в ногу маршала чуть повыше колена, и тут же погас — боссонец был из тех, кто мечтал о продвижении по службе любой ценой.

Усилием воли Прокас заставил себя добраться до берега, где слуги помогли ему спешиться, пока Громель разыскивал лекаря.

Когда стрела была извлечена и рана перевязана, лекарь сказал:

— Много дней пройдет, о маршал, пока ты снова сможешь сесть в седло.

— Ладно, — мрачно вымолвил Прокас. — Разбейте мой шатер вон на том холме. Здесь мы станем лагерем. Пусть разбойники сами идут к нам, если только посмеют.

В призрачной тени близлежащих деревьев мелькнула гибкая фигура. Некто в заношенном, истрепанном долгим переходом платье пажа прислушивался к приглушенным голосам и зорко наблюдал за происходящим. Если бы кто-то заметил эту скользящую между деревьев фигуру, он без труда бы догадался, что она принадлежала молодой, очень милой женщине. С безрадостной улыбкой она отвязала коня и бесшумно отвела его на безопасную дистанцию от лагеря, который спешно разбивали на прибрежных холмах воины Приграничного Легиона.

Весть о том, что бесстрашный Амулий Прокас ранен во время позорного бегства от отрядов взбунтовавшейся черни, несомненно обрадует Туландру Ту, подумала госпожа Альсина. Теперь, когда могучий киммериец мертв, Прокас сделал свое дело и вполне может быть принесен в жертву неутомимым козням ее хозяина. Как только расположение звезд и планет позволит воспользоваться обсидиановым амулетом, она сообщит о случившемся колдуну. Альсина вскочила на коня и растворилась в ночи.

Всматриваясь в свое волшебное зеркало из полированного обсидиана, Туландра Ту с радостью узнал о ране маршала Прокаса. Когда отражение Альсины померкло в зеркале, колдун в задумчивости стал тереть переносицу своего ястребиного носа. Он протянул руку к металлическому молотку и ударил в гонг в форме человеческого черепа, висящий у его железного трона. Тягучий гул эхом прокатился по пурпурным покоям.

Тяжелые шторы раздвинулись, и на пороге показался Хсяо-кхитаец. Пряча кисти рук в широких рукавах своей зеленой шелковой хламиды, он склонил голову в приветствии, молча ожидая распоряжений повелителя.

— Князь Туны все еще ожидает меня? — осведомился колдун.

— Повелитель, князь Аскаланте ждет твоего благоволения, — пробормотал желтый слуга.

Туландра Ту кивнул:

— Превосходно! Я приму его. Скажи, что он получит аудиенцию в Зале Сфинксов. А сам иди и сообщи Королю, что мне нужно видеть его по делу государственной важности. Можешь идти.

Хсяо поклонился и исчез. Тяжелые шторы вновь скрыли дверь, откуда появился кхитаец.

Сфинксовый Зал, который Туландра Ту использовал для собственных надобностей, перестроив для этого одно из помещений дворца, недаром получил свое название. Пустой, словно гробница, он был выложен розовым мрамором и лишен всякой обстановки, если не считать обширной скамьи из грубого ракушечника, расположенной у дальней стены. Эта скамья, или, скорее, трон, находилась на двух подставках в форме чудовищ с человеческими головами. Такие же чудовища были изображены на многочисленных гобеленах, которыми была увешана стена позади трона. Искусно вышитые переливающейся пряжей, два монстра с курчавыми бородами грозно смотрели с полотна холодными надменными глазами. Единственный свет в этом жутком зале исходил от двух медных светильников, пламя которых отражалось в серебряных зеркалах на стене.

Не очень отличался от хищных сфинксов и сам Аскаланте, этот искатель счастья, своевольный князь Туны. Гибкий, стройный, в элегантном камзоле из сливового бархата, он крадущейся походкой пересек зал. Движения князя были исполнены некой животной грации. Несмотря на его военную выправку и благородную осанку, глаза Аскаланте, как и глаза чудовищ на гобеленах, были холодны и надменны, но, кроме того, в них затаилась тревога и настороженность.

Вот уже несколько дней ожидал Аскаланте аудиенции у этого всемогущего колдуна неизвестного происхождения. Хотя Туландра Ту вызвал Аскаланте с восточной границы, потребовав его постоянного присутствия во дворце, он не торопился удостоить князя личным свиданием. Теперь, похоже, старик одумался.

Аскаланте внезапно замер, правая рука инстинктивно схватилась за рукоять кинжала. Один из гобеленов бесшумно поднялся, открыв узкую дверь, на пороге которой показался странный темноликий человек. Он, не произнося ни слова, в упор смотрел на князя. Казалось, что затененные капюшоном глаза, которые буквально пронизывали собеседника, могли прочесть его самые сокровенные мысли. Оправившись от неожиданности. Аскаланте почтительно поклонился вошедшему в зал Туландре Ту. В руке у колдуна был искусно вырезанный жезл, испещренный надписями на неизвестном Аскаланте языке.

Туландра неторопливо пересек комнату и воссел на сфинксовом троне. Он ответил на поклон собеседника легким кивком и едва заметной улыбкой, проговорив:

— Я думаю, что несколько затянувшееся ожидание не утомило князя.

Аскаланте промямлил что-то в ответ, вежливо улыбнувшись.

— Князь Аскаланте, — сказал волшебник, — твой опыт и великие дела не ускользнули от внимания тех, кто в далеких землях служит мне глазами и ушами.

Известно мне и о твоем желании возвыситься, как и о тех средствах, которыми ты не брезгуешь для удовлетворения своих амбиций. Спешу заверить тебя, князь, что Его Величество, да и я сам по достоинству оцениваем твое честолюбие и — хм — практичность.

— Благодарю тебя, мой господин, — ответил князь со спокойствием, соответствующим учтивому тону колдуна.

— Ну что ж, я перейду прямо к делу, — продолжал Туландра Ту, — время летит, и нам, смертным, приходится торопиться, чтобы угнаться за событиями. Положение вещей таково: Его Величество отказал в благосклонности командиру Приграничного Легиона, досточтимому Амулию Прокасу.

Удивление блеснуло в непроницаемых глазах Аскаланте — настолько ошарашило его это известие. Всем известно, что Прокас — самый лучший полководец Аквилонии, особенно после того, как Конан покинул королевскую службу. Если кто-то и может утихомирить своевластных баронов на севере и подавить бунт на юге, то это Амулий Прокас. Отстранить его от командования аквилонским войском в то время, когда ни одна из этих угроз не уничтожена, — сущее безумие.

— Я понимаю твое недоумение, — едва заметно улыбнулся Туландра, — дело не в том, что наш достопочтенный маршал Прокас совершил большую ошибку своим необдуманным маневром при Алимане, поставив нас под угрозу открытой войны с Мило, королем Аргоса.

— Прости меня, повелитель, но тому, что ты говоришь, трудно поверить, — проговорил Аскаланте. — Перейти границу соседнего дружественного нам царства без высочайшего повеления! Ведь это равносильно государственной измене.

— Ты, несомненно, прав, — усмехнулся чародей. — Но, боюсь, история не сохранит упоминания о том, что наш король отдал неосмотрительный приказ совершить набег на Аргос. Дело в том, что все копии высочайшего указа странным образом исчезли. Ты понимаешь меня, князь?

Во взгляде Аскаланте блеснул хищный огонек.

— Я понял тебя, мой господин.

Князь Туны ценил тайное предательство, как знаток вин ценит редкие образцы винодельческого искусства.

— Маршал мог бы избежать опалы, — добавил Туландра Ту с фальшивым сожалением, — если бы он раздавил бунтовщиков; однако слухи о том, что самозванцы, называющие себя Армией Освобождения, собрали отряды к северу от Рабира, к сожалению, правдивы. Прохвост, называющий себя Конаном Киммерийским...

— Это тот великан, что в прошлом году командовал Легионом Львов и разбил войско разбойников-пиктов? — воскликнул Аскаланте.

— Тот самый, — оборвал его Туландра. — Однако у нас нет времени на пустые сплетни. Время не терпит. Если бы маршал Прокас разгромил мятежников и вернулся в Аквилонию прежде, чем король Мило разведал о вторжении в его земли, все было бы нормально. Но Прокас не выполнил порученного ему, разгневал аргосского государя и позорно бежал с поля битвы, не пролив при этом ни одной капли разбойничьей крови. Он так торопился при переправе через Алиману, что лучники мятежников в спину расстреляли сотни наших лучших воинов. Его ошибки были отягчены неверными сведениями, полученными от нашего шпиона в Мессантии, зингаранца по имени Кесадо. Его Величество явно не подумал, назначив этого идиота послом.

И кроме всего прочего, во время отступления сам маршал был ранен, да так серьезно, что, боюсь, он уже не в состоянии командовать войском. К нашему счастью, вождь разбойников Конан также мертв. В общем, возвращаясь к тебе, дорогой князь...

— Ко мне? — встрепенулся Аскаланте, на мгновение воплотив в своем лице удивленную потревоженную скромность.

— Именно к тебе, — продолжал колдун, чуть улыбнувшись. — Твоя служба на офирской и немедийской границах, по моему мнению, вполне завоевала тебе право принять командование Приграничным Легионом, который вышел из повиновения маршала Прокаса или выйдет, как только он получит этот указ.

Колдун сделал многозначительную паузу и вынул из глубокого рукава своего одеяния свиток, богато украшенный дымчато-голубыми лентами, которые скрепляла королевская печать, горящая в полумраке пятном свежепролитой крови.

— Я начинаю понимать, — проговорил Аскаланте, и волна возбуждения пробилась в его сердце, как бурлящий ручей из-под валуна.

— Ты долго ждал возможности возвыситься и заслужить королевское благоволение. Вот она, эта возможность. Но... — тут Туландра поднял палец в предупреждении и продолжил многозначительным голосом: — Ты должен хорошо понять меня, князь Аскаланте.

— Мой господин?

— Мне известно, что Суд Герольда все еще не утвердил твое княжение над Туной. Наслышан я и о некоторых — хм — неясностях, связанных с отречением от престола твоего старшего брата, покойного князя, нашедшего столь страшную гибель на охоте.

Покраснев, Аскаланте уже открыл рот для оправдания, но колдун остановил его поднятием руки и успокаивающей безразличной улыбкой.

— Все это не что иное, как малозначительные разногласия. Они утонут в хоре восхищенных приветствий увенчанному лаврами победителю. Я позабочусь о том, чтобы твоя служба короне была по достоинству оценена, — продолжал Туландра Ту. — Но помни, ты должен беспрекословно исполнять мои приказания, иначе не видать тебе княжества Туны.

Я знаю, что у тебя не много опыта в пограничной войне и ты никогда не командовал войском, большим чем полк. Поэтому фактически команду легионом я думаю поручить сотнику Громелю, боссонцу, который хорошо зарекомендовал себя в недавней войне с пиктами. Я давно держу его под наблюдением и думаю склонить на свою сторону. Поэтому ты будешь маршалом легиона, а он станет распоряжаться боевыми порядками. Ты согласен?

— Так точно, мой господин, — прошипел Аскаланте сквозь стиснутые зубы.

— Хорошо. Теперь, когда Конан мертв, вы с Громелем без труда сможете лишить подвижности оставшихся повстанцев к югу от Алиманы и задавить их в их собственном логове.

Туландра Ту протянул князю свиток и сказал:

— Вот твои верительные грамоты. Эскорт ожидает тебя у Южных ворот. Ты должен прибыть на Ногарскую мель на Алимане как можно скорее.

— А что, если Прокас откажется принять мои верительные грамоты? — спросил Аскаланте; он предпочитал быть уверенным в том, что все козыри у него на руках, особенно когда приходилось играть с фортуной.

— Несчастный случай может произойти с нашим храбрым генералом еще до того, как ты прибудешь в расположение войска, — усмехнулся Туландра Ту. — Несчастный случай, о котором ты сообщишь Его Величеству как о самоубийстве, причиной которого явилось отчаяние маршала, вызванное собственной трусостью перед ничтожным врагом, а также раскаяние в своей неискупимой вине перед престолом. Когда это случится, отправь тело маршала домой в Тарантию. Живой Прокас здесь ни к чему; мертвый — он станет главным участником пышного похоронного обряда.

А теперь тебе пора, благородный князь, да не вздумай впредь не повиноваться приказам, которые будет передавать тебе некая Альсина, зеленоглазая женщина, — она служит мне.

Сжимая драгоценный свиток, Аскаланте глубоко поклонился и покинул Зал Сфинксов.

Провожая его взглядом, Туландра Ту улыбнулся невеселой улыбкой. Орудия, служившие его воле, были чересчур слабы и ущербны, он знал об этом. Но с ущербными орудиями проще расстаться, если после их употребления настанет такая нужда.