Когда лазурное небо оделось зарею, пение серебряной трубы возвестило о прибытии вестника короля Мило. Бравый герольд в расшитом камзоле поверх кольчуги прогарцевал на гнедой кобыле по лагерю мятежников, высоко поднимая руку, сжимавшую запечатанный и перевитый лентой свиток. Вестник окинул пренебрежительным взором поле для учений, — там кипела жизнь, пестрая толпа строилась на перекличку. Он громогласно потребовал препроводить его к палатке маршала Конана, и тогда один из людей Троцеро повел кобылу в центр лагеря.

— Что-то неладно, — шепнул Троцеро жрецу Декситею, не сводя глаз с аргосского герольда.

Сухощавый, лысоватый служитель Митры перебирал четки.

— Нам уже нужно привыкать к бедам, мой господин, — молвил он. — И ты знаешь, — впереди нас ждут беды много больше этой.

— Ты говоришь о Нумедидесе? — спросил князь, криво усмехнувшись. — К этому мы готовы, мой добрый друг. Я говорю о сложностях с королем Аргоса. Я чувствую, что из-за того, что Мило предоставил мне возможность собирать здесь людей, он теперь не в ладах со многими из тех влиятельных чужеземцев, что осели в столице. Похоже, Его Величество уже начинает раскаиваться, что предоставил нам удобное место для лагеря.

— Да, — подал голос Публий, — коренастый казначей уже успел присоединиться к беседе. — Я не сомневаюсь в том, что таверны и закоулки Мессантии давно кишат шпионами из Тарантии. Нумедидес ловко заставит короля Аргоса убедиться в том, что ему теперь не стоит поддерживать нас.

— Король был бы глупцом, если бы пошел на это, — размышлял вслух Троцеро, — наше войско здесь и готово броситься в бой.

Публий пожал плечами:

— До сих пор владыка Мессантии был нашим другом. Но короли вероломны по своей природе, и даже самые благородные из них руководствуются внешними обстоятельствами. Поглядим, посмотрим... Интересно, какие дурные вести принес этот надменный герольд?

Публий и Троцеро удалились к своим обязанностям, оставив Декситея, отрешенно перебиравшего молитвенные четки. Говоря о грядущих бедах, он думал не только о предстоящей битве. Зловещее предчувствие томило его.

Прошлой ночью привиделся ему тревожный сон. Бог Митра часто посылал своим верным служителям прозрение будущего в сновидениях, и теперь Декситей гадал, не был ли его сон пророческим.

Ему снился бой, маршал Конан, бьющийся с врагами, зовущий своих воинов вперед, разящий мечом направо и налево. Но за спиной великана-киммерийца пряталось смутное, едва уловимое НЕЧТО. Сознание, скованное дремотой, не могло определить, чем было это таящееся; видны были только кошачьи глаза, изумрудным огнем горевшие из-под капюшона. Тень эта неизменно стояла у Конана за спиной — там, где он был неприкрыт, там, откуда он не ждал удара.

Поднявшееся солнце уже согрело прохладный весенний воздух, но Декситея била дрожь. Он не любил подобные сны, — они, словно мелкие камушки, падали в глубокий колодец его безмятежного спокойствия. Кроме того, ни у кого в лагере мятежников не было таких сверкающих, изумрудных глаз, — иначе он уже давно приметил бы их необычность.

* * *

Вздымая пыль, герольд поскакал в Мессантию, — посланец известил вождей восстания о решениях городского совета.

Великан-киммериец, стоя в своей палатке, — слуги одевали его для утренних упражнений с оружием, — едва сдерживал ярость. Когда собрались Просперо, Троцеро, Декситей, Публий и другие, он заговорил резко, цедя слова сквозь зубы:

— Одним словом, друзья, Его Величеству угодно, чтобы мы ушли на север, в степи, на расстояние девяти лиг от Мессантии, по меньшей мере. По мнению короля Мило, наша близость к его столице подвергает опасности как город, так и наше дело. Наши ратники, по его словам, в последнее время развлекаются слишком шумно, буянят, нарушая, тем самым, покой короля и причиняя немало хлопот страже.

— Этого я и боялся, — вздохнул Декситей. — Наши воины стали слишком охочи до кубка вина и ночных забав в постелях красавиц. Вообще говоря, наивно было бы ожидать, что ратники — в особенности те, что собрались у нас в лагере, — будут вести себя, словно благонравные монахи.

— Верно, — промолвил Троцеро. — К счастью, мы готовы покинуть город прямо сейчас. Когда мы должны выступить, Командор?

Конан резким движением застегнул свою перевязь. Синие глаза его по-львиному сверкали из-под черных прядей, ровно спадающих на лоб.

— Он дал нам десять дней на сборы, — бросил он, — но я бы выступил прямо сейчас. В Мессантии слишком много глаз и ушей, чтобы я мог быть спокоен, и у многих наших солдат слишком длинные языки, которые очень легко развязать за чаркой вина. Девять миль или девяносто — все равно, только бы уйти из этого шпионского гнезда.

Так что, давайте оставим этот город, друзья. Отмените все отпуска и вытащите людей из кабаков, — силой, если нужно. Сегодня ночью я возьму с собой отряд разведчиков и поеду вперед, чтобы осмотреть дорогу и выбрать новое место для лагеря. В мое отсутствие командовать войском будешь ты, Троцеро.

Они вскинули вверх оружие в знак прощания, и Конан удалился. За оставшиеся полдня люди были собраны, провиант подготовлен, снаряжение погружено на телеги. Наутро, не успело солнце коснуться золотых шпилей Мессантии своими лучезарными копьями, палатки были убраны и отряды построены для перехода. Призраки туманов еще витали в ложбинах, а войско было уже в пути — рыцари и йомены, лучники и копейщики; впереди, сзади и по обе стороны шли разведчики и дозорные.

Конан с отрядом пуантенских конников двигался на север — туда, где землю скрывала мгла. Этот дикий воин не особенно доверял дружбе короля Мило. Короли делают то, в чем их убеждают; и, может статься, шпионы Нумедидеса уже убедили владыку Аргоса вступить в союз с правителем Аквилонии, не полагаясь на непредсказуемую судьбу бунтовщиков. Безусловно, Аргос знал, что если восстание обречено на провал, то месть Аквилонии будет скорой и сокрушительной. И если король замыслил разделаться с ними, то лучше всего напасть на войско во время перехода, когда люди измотаны, разрознены и отягощены своим снаряжением.

* * *

И вот Львы двинулись на север. Отряд за отрядом шло полуобученное войско по пыльной дороге, переправлялось через реки, переваливало через Дидимейские холмы. Никто не нападал на них, никто не беспокоил, никто не таился в засаде. Может быть, подозрения Конана по отношению к королю Мило были беспочвенны; может быть, войско было слишком сильным, чтобы аргосцы отважились напасть на него. Могло быть и так, что король выжидал благоприятный момент, чтобы обрушиться на мятежников. Был он другом или тайным врагом, — Конан радовался своей осторожности.

Когда его войска благополучно прошли дневной переход, Конан, приехавший оттуда, где он выбрал новое место для лагеря, позволил себе немного отдохнуть. Теперь они были вне предела досягаемости шпионов, наводнявших кривые улочки Мессантии. Его разведчики и дозорные разъезжали по окрестностям; если в деревнях мятежники встречали недружелюбные взгляды, Конан лично следил за тем, чтобы разведчики обратили внимание на их обладателей. Ничего не было обнаружено.

Великан-киммериец доверял немногим и никому не доверял слепо. Долгие годы войны, долгие годы, проведенные «вне закона», обострили его кошачью чувствительность, его осторожность. Тем не менее он знал этих людей, которые шли за ним, его дело было их делом. И поэтому ему никогда не пришло бы в голову, что шпионы могут уже быть и в его лагере, а недоброжелатель — таиться за его спиной.

Два дня спустя мятежники перешли вброд реку Астар в Ипсонии и вышли на Паллосскую равнину. На севере высились Рабирийские горы, их розоватые зубчатые пики, точно великаны, шагали в закат. Лагерь был устроен там, где начиналась равнина, на низком, пологом холме; окопанный рвом и укрепленный валом, он представлял собой неплохое укрытие. Пока из Мессантии и окрестных деревень поступало продовольствие, ратники могли упражняться здесь в воинском искусстве, — перед тем как переправиться через Алиману и войти в Пуантен, южную провинцию Аквилонии.

На следующий день воины взяли в руки лопаты, кирки и мотыги и, недовольно ворча, принялись возводить вокруг лагеря защитный вал. Отряд конников выехал назад, чтобы встретить отставший продовольственный обоз и сопровождать его на пути в лагерь.

Ночью, во время второй стражи, из темной палатки Конана выскользнула гибкая тень. Все кругом было залито лунным светом. Длинный, до пят, шерстяной плащ цвета янтаря скрывал ее очертания. Тень подошла к другой тени, прятавшейся за соседней палаткой.

Они обменялись приглушенным вОзгласом приветствия. Затем тонкие, все в кольцах, нежные пальчики нашли грубую, черную от работы ладонь и вложили в нее клочок пергамента.

— Тут на карте я отметила проходы, которыми мятежники пойдут в Аквилонию, — голос женщины был мягок, вкрадчив — точно кошка мурлыкала. — И расстановку отрядов.

— Я все передам, — прошептал ее собеседник. — Хозяин позаботится о том, чтобы это попало к Прокасу. Ты хорошо поработала, леди Альсина.

— Это еще не все, Кесадо, — проговорила женщина. — Нельзя, чтобы нас видели вместе.

Зингаранец кивнул и скрылся во мраке. Танцовщица откинула капюшон, серебристый лунный свет упал на ее лицо. Могучие руки Конана-киммерийца совсем недавно выпустили ее тело из страстных объятий, но черты ее хранили печать ледяного спокойствия. Бледное, правильной формы лицо напоминало маску, высеченную из желтоватой слоновой кости; изумрудные глаза, бездонные и холодные, были полны злобы, презрения и насмешки.

* * *

Этой ночью, когда все войско мятежников спало посреди Паллосской равнины, окруженной полукольцом Рабирийских гор, из лагеря исчез один новобранец. Его отсутствие было замечено только на утренней перекличке. Троцеро решил, что этому не стоит придавать значения. Дезертир, зингаранец по имени Кесадо, был известен как лодырь, вечно притворявшийся больным, чтобы увильнуть от работы, и войско немного потеряло в его лице.

Кесадо хорошо притворялся. На самом деле он был кем угодно, но только не лодырем. Искусный шпион, он всегда был начеку, смотрел, слушал, писал краткие, но точные донесения и ловко скрывал это под маской бездельника. И этой ночью, когда весь лагерь был погружен в сон, он увел с выгона коня и, обойдя сторожевые посты, покинул лагерь. Теперь он уже скакал на север, неутомимо преодолевая лигу за лигой.

Десять дней спустя, весь запыленный, забрызганный грязью, еле держась в седле от усталости, Кесадо доскакал до главных ворот Тарантии. На груди его была секретная метка — условный знак звезды, — пароль, по которому Кесадо немедленно провели к Вибию Лат-ро, канцлеру Нумедидеса.

Глава шпионов, нахмурившись, склонился над доставленной Кесадо картой — той самой, которую под покровом ночи передала Альсина.

— Почему ты привез ее сам? — сталь звучала в голосе Вибия Латро. — Ты ведь знаешь, что ты должен быть там, в лагере мятежников.

Зингаранец пожал плечами:

— Не было никакой возможности послать ее с почтовым голубем, мой господин. Когда я присоединился к шайке бунтовщиков, мне пришлось оставить всех моих птиц в Мессантии, поручив их заменившему меня Фадию Котианцу.

Взгляд Вибия Латро был по-прежнему холоден.

— Почему же в таком случае ты не передал карту Фадию, который мог переслать ее сюда обычным способом? Ты должен был оставаться в гнезде изменников, чтобы знать, что там творится. Я рассчитывал, что твой кинжал будет торчать в спине Конана.

Кесадо беспомощно развел руками.

— Когда госпожа Альсина срисовала эту карту, войско было уже в трех днях пути от Мессантии. Едва ли мне удалось бы испросить шестидневный отпуск, чтобы побывать там и вернуться, не возбудив подозрений. Если бы я ушел, как дезертир, меня искали бы в Аргосе, могли найти и подвергнуть допросу. Покинув лагерь без разрешения, я уже не мог вернуться обратно. И, кроме того, голуби иногда теряют дорогу, попадают в когти соколов и диких кошек, их убивают охотники. Я подумал, что будет лучше, если я сам доставлю такое важное донесение.

Канцлер скривился и хмыкнул:

— Что же ты не доставил его прямо маршалу Прокасу?

Холодные мурашки поползли по спине Кесадо, на землистом лбу и заросших щетиной щеках выступила испарина. Тому, кто вызывал неудовольствие Вибия Латро, это не так-то легко сходило с рук.

— Маршал П-прокас не знает меня, — голос шпиона звучал жалобно. — Тайная метка у меня на груди ничего не говорит ему. Только ты один, мой господин, держишь в своих руках все пути, которые связывают разведку с военным командованием.

Узкая улыбка скользнула по непроницаемому лицу его собеседника.

— Это верно, — произнес он. — Ты поступил так, как должен был поступить в сложившихся обстоятельствах. Если бы Альсина добыла карту до того, как мятежники вышли из Мессантии на север, я был бы полностью доволен.

— Мне сдается, что вожди мятежников окончательно определили свой маршрут только в ту ночь, когда я покинул лагерь, — сказал Кесадо. Он не был точно в этом уверен, но звучало это убедительно.

Вибий Латро отпустил шпиона и призвал к себе секретаря. Изучив карту, он продиктовал два коротких донесения — одно маршалу Амулию Прокасу и другое, в точности повторяющее первое, для короля. Пока секретарь перерисовывал весьма приблизительный план Альсины, Латро вызвал пажа и вручил ему обе бумаги.

— Отнеси это к королевскому секретарю, — велел канцлер, — и попроси, чтобы Его Величество соизволил отметить это донесение своею печатью. Затем, если на то не будет возражений, поезжай с ним в Пуантен, к Амулию Прокасу. Вот тебе пропуск в королевские конюшни. Выбери самого лучшего коня и меняй лошадей в каждой почтовой гостинице.

* * *

Донесение не дошло до королевского секретаря. Вместо этого оно было доставлено в высохшие, темные руки Туландры Ту. Доставил донесение его кхитайский слуга, Хсяо. Прочитав послание и изучив карту у свечи из трупного сала, колдун холодно улыбнулся и одобрительно кивнул кхитайцу.

— Все получилось, как ты и говорил, хозяин, — произнес Хсяо. — Я сказал пажу, что Его Величество занят в своем кабинете беседой с тобой и писец при нем, и тогда он передал свитки мне.

— Ты молодец, любезный Хсяо, — проговорил Туландра Ту. — Принеси мне воск, я сам их запечатаю. Нет нужды по таким пустякам отрывать короля от милых его сердцу развлечений.

Колдун отпер ларец, вынул перстень, в точности такой же, как королевский, скатал вместе карту и донесение и зажег от большой свечи тонкую свечку. Поднеся воск к пламени, он капнул им на край свитка. Затем Туландра приложил к застывающему воску свой перстень и вручил свиток кхитайцу. Печать в точности повторяла королевскую.

— Передай это посланцу Латро и скажи — Его Величество желает, чтобы это было доставлено маршалу Прокасу как можно скорее. И напиши от моего имени Аскалаяте, князю Тунскому, он сейчас командует Четвертым Тауранским полком в Палайе. Мне нужно, чтобы он прибыл сюда.

— О всемогущие боги! — прошептал Хсяо.

Туландра Ту резко взглянул на слугу.

— Что такое?

— Мне, недостойному, известно, — нерешительно начал Хсяо, — что ты и маршал Прокас не всегда ладите друг с другом. Дозволь спросить тебя, — неужели ты изволишь желать, чтобы именно он подавил мятеж варваров?

Тонкая улыбка появилась на губах Туландры Ту. Хсяо знал, что колдун и маршал отчаянно соперничали друг с другом за милость короля и Хсяо был единственным в мире, кому колдун доверял. Туландра тихо произнес:

— Пока — да. Оставаясь на юге, далеко от Тарантии, Прокас не сможет угрожать моему положению здесь. Мне придется позволить ему одержать еще одну военную победу, — их у него много, — потому что никто из нас не жаждет увидеть Конана под стенами Тарантии. Прокас стоит на той дороге, которой мятежники пойдут к столице. Он должен подавить бунт и подавит его, это ясно, но я сделаю так, что это будет моя заслуга. И потом, победа победой, но какая-нибудь трагическая случайность может неожиданно лишить нас нашего маршала, — он может даже не успеть с триумфом вернуться в Тарантию. А теперь — нет.

Хсяо низко поклонился и вышел. Туландра Ту отпер шкатулку черного дерева и положил в нее копии донесения и карты.

* * *

Троцеро озадаченно смотрел на своего маршала, который, словно тигр в тесной клетке, метался по палатке, глаза его сверкали яростью.

— Что с тобой, маршал Конан? — спросил он. — Раньше я думал, что тебе не хватает женщины, но после того, как ты привез с собой эту танцовщицу, мое объяснение стоит меньше дырявого бурдюка. Что же беспокоит тебя?

Конан вдруг остановился и подошел к раскладному походному столику. Угрюмо глядя перед собой, налил кубок вина.

— Я не могу сказать, что это такое. Не знаю. Но что-то мне тревожно последнее время, как-то не по себе, я вздрагиваю от каждой тени.

Внезапно он осекся и бросил настороженный взгляд в угол палатки. Потом натянуто рассмеялся и откинулся на спинку скамьи.

— Дьявол, я чувствую себя, как сука в горящем доме. Понятия не имею, что меня гложет, оно не дает мне покоя. Иногда, когда мы собираемся на совет, я почти готов поверить, что ночные тени слушают наши разговоры.

— Порой и тени имеют уши, — сказал Троцеро. — И глаза тоже.

Конан передернул плечами.

— Я знаю, что здесь никого, кроме нас с тобой, нет, — только ты и я, да еще она, спит, да еще двое моих слуг, которые чистят мне кольчугу, и часовые около палатки, — пробормотал он. — И все равно я чувствую, что есть что-то еще, оно слушает нас.

Троцеро сделался серьезным. Дурное предчувствие зашевелилось в нем. Он уже научился доверять примитивной интуиции киммерийца и знал, что тот чувствует много острее, чем люди цивилизованные, такие, как он сам.

Но и Троцеро был не лишен интуиции; и интуиция отталкивала его от гибкой танцовщицы, которую Конан привез в лагерь, как свою верную подругу, интуиция кричала, что ей доверять нельзя. Что-то в ней настораживало Троцеро, хотя пока он не мог определить, что именно. Она была определенно красива, — даже слишком красива для плясуньи, имевшей дело с пьяными стражниками в портовой таверне Мессантии. Кроме того, она казалась ему слишком тихой и замкнутой. Троцеро всегда располагал женщин к доверию, но, когда он попытался вытащить что-нибудь из Альсины, его попытка не увенчалась успехом. Она отвечала на все его вопросы вполне вежливо, но совершенно не по существу и оставила его в таком неведении, в каком он и находился.

Троцеро пожал плечами, тоже налил себе вина и мысленно послал все эти тревоги в Преисподнюю к Митре.

— Тебя угнетает бездействие, Конан, — проговорил он. — Когда мы выступим в поход, когда Знамя Львов будет реять над нашими головами, ты снова станешь таким, какой ты есть. Там уже не будет никаких подслушивающих теней!

— Да, пожалуй, — пробормотал Конан.

В словах Троцеро была доля истины. Если бы Конан имел перед собой противника из плоти и крови, а в руке — стальной клинок, — он бесстрашно ринулся бы в бой. Видимая опасность, какой бы она ни была, не страшила киммерийца. Но теперь, когда вокруг были неуловимые тени, призрачные враги, он чувствовал, как первобытные суеверия диких предков поднимаются в его крови.

В глубине палатки, отгороженная пологом, тихо улыбалась Альсина. Она по-кошачьи жмурилась, тонкими пальцами поглаживая странный амулет, висящий на тонкой цепочке. Только одна вещь во всем мире могла составить ему пару.

* * *

Далеко на севере, за степями, за горами, за рекой Алиманой, на железном троне восседал Туландра Ту. На коленях его лежал не до конца развернутый свиток, испещренный астрологическими символами и диаграммами. Прямо перед ним, на подставке, стояло овальное зеркало из черного вулканического камня. От края магического зеркала был полукругом отколот кусок, и это обсидиановое полукружие, связанное с зеркалом сокровенными узами тайной силы, покоилось теперь меж округлых грудей танцовщицы Альсины.

Внимательно изучая рукопись, колдун время от времени поднимал голову и бросал взгляд на небольшие водяные часы из золота и хрусталя, стоящие перед зеркалом. Это редкое устройство издавало тихие, чуть слышные звуки — кап, кап.

Когда серебряный колокольчик часов отзвонил час, Туландра Ту отложил свиток.

Он простер руку к зеркалу, — скрюченные пальцы напоминали когти, — и прошептал странное заклинание на неизвестном языке. Устремив взгляд в глубины зеркала, он слился — душой и сознанием — с Альсиной; и в тот момент, когда двое стали единым целым, — а момент этот был определен согласно особым признакам расположения небесных тел, — колдун обрел волшебную способность, находясь в Тарантии, видеть все, что видела Альсина, и слышать все, что она говорила.

Воистину, чародею не было нужды в шпионах Вибия Латро. И воистину, обостренная чувствительность Конана не подвела его — даже тени в его палатке имели глаза и уши.