Каждое утро, с первыми лучами солнца, медные горны будили людей, выводили их на необъятные пространства Паллосской равнины для многочасовых учений и на закате распускали на отдых, тем не менее войско росло. Новобранцы приносили из Мессантии новости и слухи. В один из вечеров вожди восстания собрались в палатке Конана, чтобы разделить трапезу. К тому времени луна уже превратилась из серебряной монеты в узкий стальной серп. Завершив глотком дурного пива грубый походный ужин, вожди войска начали свой совет.

— Похоже, день ото дня король Мило беспокоится все больше и больше, — молвил Троцеро.

— Да уж, ему мало удовольствия от того, что на его землях стоит такое большое, вооруженное войско, не подчиняющееся ему, — кивнул Публий. — Похоже, он боится, как бы мы не обратили свои мечи на него — как на добычу более легкую, чем аквилонский тиран.

Декситей, жрец Митры, улыбнулся:

— Короли — недоверчивый народ, особенно те, которые боятся потерять свою корону. Король Мило — такой, как все.

— Уж не думаешь ли ты, что он попытается напасть на нас сзади? — резко бросил Конан.

Одетый в черную хламиду жрец предостерегающе поднял руку:

— Кто знает? Даже я, кого священные знания наделили способностью читать в сердцах людей, не рискну гадать, какие сокровенные планы таятся в голове короля Мило. Но вот мой совет — нам нужно переправиться через Алиману, и как можно скорее.

— Войско готово, — сказал Просперо. — Люди полностью обучены и могут хоть сейчас идти в бой. Чем скорее они побывают в настоящей битве, тем лучше, — бездействие ослабляет их боевой дух.

Конан мрачно кивнул головой. Он на собственном опыте знал — когда хорошо обученное войско пребывает в бездействии, то зачастую оно, движимое гордыней и воинственным духом, что его начальники так старательно пестовали в нем, распадается на враждующие между собой группировки.

— Я согласен с тобой, Просперо, — произнес киммериец. — Но выходить слишком рано — не менее опасно. Вне сомнения, Прокас, сидя в Аквилонии, располагает шпионами, которые уже донесли ему, что мы стоит лагерем в горах Северного Аргоса. А он, к сожалению, достаточно умен, чтобы догадаться о наших планах переправиться через Алиману и войти в Пуантен — именно в ту провинцию, которую Аквилония так и не сумела до конца подчинить себе. Все, что ему нужно будет сделать, — это поставить заградительные отряды у каждого брода и держать свой Приграничный Легион наготове, чтобы послать его к любой опасной переправе.

Троцеро провел рукой по седеющим волосам.

— Весь Пуантен пойдет за нами; но пока что мои сторонники держат язык за зубами, чтобы ни одно слово не достигло бдительных ушей Прокаса раньше срока, — уверенно произнес он.

Остальные обменялись многозначительными взглядами, в которых сомнение боролось с надеждой. Несколько дней назад лагерь покинули гонцы мятежников, переодетые купцами, странствующими торговцами и бродячими лудильщиками. Их задачей было проникнуть в Пуантен и склонить вассалов и приверженцев князя Троцеро к отвлекающим внимание вылазкам и набегам. Это должно было внести смятение в ряды сторонников короля и вынудить их бесплодно тратить силы на тщетные поиски летучих отрядов. Как только лазутчики достигнут своей цели, войско мятежников получит условный сигнал выходить. Этим сигналом станет окрашенная кровью пуантенская стрела. День проходил за днем, неопределенность до предела натягивала струны нервов. Ожидание мучило.

Просперо сказал:

— Меня не очень тревожит восстание в Пуантене — в нем можно быть уверенным, — если вообще в этом мире случайностей можно быть в чем-то уверенным. Гораздо больше меня беспокоит помощь, обещанная нам северными баронами. Если к девятому дню этого месяца мы не будем в Куларио, они могут отвести свои войска, их насторожит задержка.

Конан тяжело вздохнул и осушил свой кубок. Северные властители, горячо ненавидевшие Нумедидеса, поклялись помогать мятежникам, но если печать злого рока обречет восстание на провал, они не признаются в том, что сочувствовали ему. Если Львиное Знамя будет повержено в битве при Алимане или же бунт в Пуантене будет задушен в зародыше, то эти своевольные вассалы не будут связаны никакими обещаниями.

Осторожность баронов была вполне понятна; но неуверенность острыми шпорами терзала вождей восстания. Если они задержатся на Паллосской равнине в ожидании тайного сигнала из Пуантена, то смогут ли они поспеть в Куларио к сроку? Несмотря на то что своевольная варварская природа понуждала Конана к решительным действиям, он настаивал на необходимости терпеливого выжидания сигнала из Пуантена. Но его товарищи пребывали в неуверенности или предлагали иные планы.

Была уже глубокая ночь, но вожди восстания так и не пришли к согласию. Просперо предлагал разбить войско на три части и бросить их одновременно на три лучшие переправы: у Мевано, у Ногары и у Тунаиса.

Конан покачал головой:

— Этого Прокас и ожидает.

— В таком случае что же нам делать? — Просперо нахмурился.

Конан развернул карту и указал на среднюю Ногарскую переправу. Указательный палец его был обезображен шрамом.

— Ложная атака. Мы пошлем сюда всего лишь два-три отряда. Тебе известно, как можно ввести врага в заблуждение, чтобы он думал, что нас больше, чем на самом деле. Лишние палатки, лишние костры. Отряды будут маршировать на виду у врага, потом скрываться в лесу и проходить по полю снова и снова. Мы поставим на берегу пару баллист, их дротики причинят вражеским часовым немало неприятностей. Прокас решит, что нужно спешно направить войско к Ногарской переправе. Командовать ногарскими отрядами будешь ты, Просперо, — добавил Конан.

Юноша, узнав, что ему не придется участвовать в главном сражении, запротестовал, но Конан отверг все возражения:

— Троцеро, ты и я, разделив войско пополам, двинемся к Мевано и Тунаису. Если повезет, мы зажмем Прокаса в клещи.

— Возможно, ты и прав, — пробормотал Троцеро. — Если к тому же в Пуантене, в тылу Прокаса, начнется восстание...

— Да будут боги благосклонны к твоему плану, Командор, — сказал Публий, утирая пот со лба. — Иначе все пропало.

— Ах ты брюзга! — воскликнул Троцеро. — На войне все зависит от случая, а нам, кроме тебя, терять нечего. Ждет нас победа или поражение, — нам нужно стоять вместе.

— Конечно, даже у подножия виселицы, — проворчал Публий.

В глубине палатки Конана, за пологом, на ложе из шкур возлежала его любовница. Ее гибкое тело мерцало в слабом свете одинокой свечи, язычки пламени отражались в изумрудных глазах и мутных глубинах обсидианового амулета, что покоился в благоухающей ложбинке меж двух грудей. Она улыбалась, жмурясь по-кошачьи.

* * *

Рано утром Троцеро разбудил часовой. Солнце еще не взошло. Князь зевнул, потянулся, поморгал глазами и раздраженно сбросил с плеча теребившую его руку часового.

— Довольно! — резко сказал он. — Я уже не сплю, болван, хотя вроде бы еще не слишком-то светло, чтобы проводить утреннюю перекличку.

Он осекся, увидев то, что протягивал ему часовой. То была пуантенская стрела, вся от наконечника до оперения окрашенная кровью.

— Как это попало сюда? — спросил он. — Когда?

— Только что прискакал гонец с севера, господин, — ответил часовой.

— Моих слуг сюда! Бей тревогу, а стрелу неси прямо к маршалу Конану! — приказал Троцеро, вскакивая с постели.

Часовой поклонился и выбежал из палатки. Вскоре появились двое слуг и принялись одевать князя, торопливо застегивая ремни и пряжки доспехов.

— Наконец, наконец-то, слава Митре, слава Иштар, слава Крому Киммерийскому! — кричал Троцеро. — Эй, Минестер! Собери на совет моих сотников! А ты, приятель, скажи-ка — что моя Черная Леди — накормлена, вычищена? Пусть ее оседлают, да поживей! Мне неохота искупаться в холодных водах Алиманы!

Солнце не успело еще окрасить алым лесистые хребты Рабирийских гор, а палатки были уже убраны, телеги нагружены, часовые сняты. Когда ясный день прогнал прочь сырые утренние туманы, войско уже находилось в пути. Оно шло тремя длинными колоннами, держа путь к Саксульскому перевалу и оттуда — в Аквилонию, на войну. Земля под ногами была неровной, дорога вилась. По обе стороны маячили голые бесплодные холмы, высились зубчатые скалы. То были подножия гор Рабира, тянувшиеся на запад, следуя за величавой поступью самих гор.

Дорога шла то в гору,' то под гору, и ратники неутомимо шагали по ней, лига за лигой. Беспощадно палило солнце. Когда дорога шла в гору, люди, облепив телеги, точно муравьи, изо всех сил толкали, тянули, катили их вверх. Достигнув гребня холма, каждый десятник наматывал на одно из колес длинную цепь, — колесо, таким образом, тормозило телегу, когда та катилась вниз. Войско поднимало тучи пыли, клубившейся в прозрачном горном воздухе.

Казалось, что с каждым новым подъемом горы не приближались, а удалялись, точно неуловимый мираж. Но когда на восточных склонах холмов легли густые тени, они оказались вдруг совсем близко — будто кто-то отдернул скрывавший их полог. Потом они расступились, открывая Саксульский перевал — глубокое ущелье, словно вырубленное топором разгневанного бога.

Пока войско тянулось вверх, к ущелью, Конан отослал своих разведчиков обследовать крутые склоны, чтобы убедиться, что их не поджидает засада. Разведчики доложили, что все в порядке, и войско двинулось через ущелье. Тяжелая поступь воинов, грохот и лязг снаряжения, топот копыт, скрип тележных осей эхом отзывались в скалах.

После тесного ущелья дорога пошла вниз и скрылась в густом лесу, которым были покрыты северные холмы. В отдалении, за холмами, виднелась Алимана, разбросавшая свои петли по равнине, — словно серебристая змея, греющаяся в последних лучах заходящего солнца.

Люди двинулись вниз, обвязав предварительно тележные колеса тормозящей цепью. Дорога петляла по холмам. Когда на гаснущем небе загорелись звезды, они достигли развилки. Тут войско остановилось и встало лагерем. Конан, опасаясь того, что враг может неожиданно напасть из-за реки, всюду расставил часовых. Но ничто не потревожило покой измученных воинов, — кроме рычания леопарда, который случайно забрел в лагерь и обратился в бегство от громкого крика часового.

Наутро Троцеро со своим полком выступил по направлению к Тунаисской переправе, — туда вела правая дорога. Конан и Просперо двинулись по левой и вскоре, около полудня, достигли еще одной развилки. Здесь Просперо с небольшим отрядом повернул направо, к средней, Ногарской переправе. Конан же с оставшимися конными и пешими воинами продолжал свой путь на запад, к Мевано.

Сотня за сотней, отряд за отрядом, шли мятежники, возглавляемые Конаном, по узкой дороге. Они встали на еще один ночной привал и утром двинулись дальше. Спустившись с лесистых приторных холмов, они снова увидели полноводную Алиману, которая отделяла Аргос от Пуантена. Вообще говоря, Аргосу принадлежали также и земли за Алиманой, а именно, треугольник при слиянии Алиманы с Хорогом. Но во времена Вилера Третьего Аквилония нарушала границы и, будучи сильнее, все еще владела этой землей, исконно принадлежавшей Аргосу.

Когда войско Конана достигло равнины, киммериец велел всем говорить как можно меньше и как можно тише и идти как можно бесшумнее. Телеги были укрыты в густом лесу. Мятежники разбили лагерь так, чтобы его не было видно с Меванской переправы. Вперед были высланы разведчики, вернувшись, они сообщили, что не обнаружили никаких признаков врага, но принесли неприятную новость — река разлилась. Было время таяния горных снегов.

* * *

Еще до рассвета сотники Конана подняли людей. Те, недовольно ворча, поели всухомятку и торопливо построились. Конан пошел вдоль рядов, изрыгая проклятия и угрозы тем, кто громко говорил или звенел оружием. Ему, обладавшему необыкновенно чутким слухом, казалось, что враг, находясь за несколько лиг, за бурлящей рекой, может что-нибудь слышать. «Если бы они были лучше обучены, — думал он раздраженно, — то двигались бы бесшумно, как кошки».

Чтобы шуметь как можно меньше, сотники отдавали приказы не окриками и не сигналами горном, как обычно, а жестами, и это вызывало определенное замешательство в рядах воинов. Один отряд пошел не туда, куда было нужно, и налетел на другой. Десятники пустили в дело кулаки, и с помощью оплеух и зуботычин порядок был восстановлен.

Войско Конана спустилось к Алимане. Дорога и берега реки были скрыты густым туманом. Моросило. Конан отпустил поводья и вгляделся в туман, пытаясь разглядеть, что творится на том берегу. Его конь, Яростный, стоял у самой кромки воды, мутно-бурой от глины. Река действительно прибыла, она бурлила и рокотала.

Конан жестом подозвал своего помощника, Аларика. Этот аквилонский юноша подавал надежды. Аларик подъехал к своему маршалу.

— Глубоко, как ты думаешь? — негромко спросил Конан.

— Глубже, чем по колено, Командор, — ответил Аларик. — Может быть, по грудь. Позволь мне пустить в реку своего коня, чтобы узнать наверняка.

— Постарайся не попасть в ил — может засосать, — предупредил Конан.

Юноша заставил своего гнедого войти в бурлящий поток. Конь заартачился было, но потом послушно поплыл к северному берегу. Когда они достигли середины реки, мутная вода дошла Аларику до пояса; он обернулся, и Конан знаком велел ему плыть обратно.

— Нужно попробовать, иначе мы просто не можем, — сказал Конан, когда помощник снова стоял вместе с ним. Голос его звучал озабоченно. — Передай конникам Дио, чтобы они переправились первыми и обследовали лес. Потом пойдут пешие воины — цепочкой, каждый должен держаться за пояс впереди идущего. Кто-нибудь из этих деревенских болванов наверняка потонет: стоит только потерять дно под ногами — и оружие потянет вниз.

На рассвете конные отряды начали переправу. День обещал быть хмурым. Тысячник Дио подал с того берега знак — все в порядке, в лесу неприятеля нет.

Конан пристально смотрел за тем, как кони плыли через бурлящую реку, отмечая глубину воды. Когда стало ясно, что ближе к тому берегу река мельче и в лесу никого нет, он подал пешим воинам знак — переправляться. Два отряда копейщиков и один — лучников вошли в воду, река доходила им до груди. Каждый крепко держался за пояс впереди идущего, а лучники высоко поднимали свои луки над водой.

Конан, подъехав близко к Аларику, сказал:

— Передай тяжелой коннице, чтобы теперь переправлялась она. Потом пойдет отряд Церко с телегами, пусть следят, чтобы они не встряли в ил. Я — на тот берег.

У самой воды Яростный уперся, не желая входить в глубокую, бурную реку. Чуткий конь задрожал, заржал, словно чувствуя невидимую опасность, но Конан, туго натянув удила, направил лошадь именно туда, где река была глубже всего.

Пристальным взором он вглядывался в изумрудно-зеленые заросли на противоположном берегу, туда, где буйно цвел кустарник, окружая пестрыми, чуть смазанными из-за тумана красками стволы древних деревьев. Между дубами, покрытыми молодой листвой, дорога казалась таинственным подземным ходом, а хмурое небо — укрывавшей его свинцовой плитой. «Вот уж где предостаточно места для засады», — мрачно подумал Конан. Конники, вместо того чтобы обшаривать все потаенные уголки леса, пока первые отряды пеших воинов еще переправлялись, сгрудились на полянке, там, где дорога кончалась и начиналась река, и ждали неизвестно чего. Ярость исказила лицо Конана.

— Дио! — заревел он, пытаясь перекричать поток. Если бы враг был здесь, то он уже давным-давно наблюдал бы за переправой, и Конан не видел причины и дальше хранить тишину. — Россыпью, обшарить все кусты! Живее, черт бы вас подрал!

Три пеших отряда вышли на берег, грязные и промокшие до нитки. Всадники Дио разбились попарно и скрылись в густых зарослях по обе стороны от дороги. Во время переправы войско наиболее уязвимо, — Конан знал это, и дурное предчувствие билось у него в жилах.

Он повернул коня обратно к южному берегу. Тяжелые конники были уже в воде, доходящей им до колена, и первые подводы уже боролись с течением. Несколько подвод завязло в ямах с илом; воины, налегая на колеса, изо всех сил пытались сдвинуть их с места.

Неожиданно туман прорезал пронзительный крик. Резко обернувшись, Конан краем глаза уловил тень движения в зарослях, там, где дорога подходила к реке. Издав короткий предостерегающий крик, Конан резко осадил коня, и стрела, которая предназначалась ему, пролетела мимо и вонзилась, точно стремительная гадюка, в шею молодого сотника, стоявшего позади него. Сотник рухнул в бурлящую воду. Конан, пришпоривая коня, мыча от ярости, выкрикивал приказы. Он должен вывести свое войско лицом к лицу с противником, — будь то сторожевой отряд или все войско Прокаса во всеоружии.

Внезапно Яростный заржал и шарахнулся в сторону от другой стрелы. Снова заржав, конь рухнул на колени, сбросив Конана с седла. Киммериец глотнул грязной жижи и резко вскочил, изрытая проклятия. Еще одна стрела тупо ударилась в его кольчугу, соскользнула вниз и закружилась в потоке. По бесстрастно-свинцовому утреннему небу двигались рваные клочья облаков. Люди испускали воинственные вопли, кричали от страха и боли и проклинали всех богов.

Протерев слезящиеся от грязи глаза, Конан увидел тройную цепь лучников и арбалетчиков, одетых в голубые цвета Приграничного Легиона. Они разом выступили из густых зарослей и теперь осыпали беспомощных, барахтающихся в реке людей тучей стрел.

Зловещий свист стрел смешивался с сухими щелчками арбалетов. Хотя арбалетчики и не могли стрелять так же быстро, как лучники, их стрелы били дальше и могли пробить самую прочную кольчугу. Люди падали один за другим, молча или с криком боли, грязные воды смыкались над ними и несли тела к берегу.

Конан тоже плыл к берегу, ища глазами трубачей, чтобы собрать рассеявшихся людей в боеспособные отряды. Одного из них, гандерландца с волосами, как пакля, он нашел на мели, — тот тупо смотрел на бойню. Изрыгая проклятия, Конан двинулся к парню, который и с места не мог двинуться от страха, но, когда он уже протянул руку, чтобы хлопнуть трубача по плечу, тот вдруг согнулся пополам и упал навзничь в воду, пораженный стрелой. Горн выпал из его руки и тут же был поглощен потоком.

Конан остановился на миг, чтобы перевести дух, глаза его горели, как у льва, загнанного в угол, и тут он обратил внимание на топот копыт, доносившийся с берега, топот, который слышался все отчетливее. Из леса появилась аквилонская конница — копейщики и меченосцы, — в броне, на могучих конях, они с криками обрушились на разрозненные отряды легкой конницы и пеших мятежников. Их разведчики, на конях послабее, были отброшены назад; пешие воины были смяты и растоптаны. Вскоре войска мятежников исчезли с северного берега реки. Затем, мерной поступью, тяжелые отряды Прокаса разом развернулись в одну цепь и ступили в воду, чтобы добить остававшихся в реке.

— Ко мне! — заревел Конан, потрясая мечом. — Стройся в фаланги!

Но те, кто уцелел в этом побоище, — те, кто отступил в реку под натиском аквилонской конницы, — теперь в паническом ужасе бились в воде, отталкивая или топя своих товарищей, что плыли к ним на подмогу. Конница Прокаса, поднимая тучи брызг, входила в реку. За второй цепыо шла третья, за ней еще и еще. Лучники Прокаса вели заградительный огонь с обоих флангов, и лучники мятежников своими намокшими луками не могли противостоять им.

— Командор! — закричал Аларик. Конан обернулся — юноша двигался к нему, по грудь в воде. — Спасайся! Они все полягут здесь, но ты еще можешь увести людей назад. Возьми моего коня!

Цепь всадников быстро приближалась, Конан прохрипел проклятие. Мгновение он колебался, он представил себе, как один бросается им навстречу и рубит, крошит врагов направо и налево. Мысль эта промелькнула у него в голове, но исчезла столь же быстро. В былые времена Конан, возможно, и решился бы на такое безумство. Но сейчас он был военачальник, ответственный за жизнь других, и, кроме того, опыт несколько охладил пыл его безрассудства. Аларик приподнялся, чтобы спешиться, но Конан дернул его за стремя:

— Не надо, парень! Давай назад, обратно к берегу, тысяча молний Крома!

Аларик, вонзив шпоры в бока коня, направил его к аргосскому берегу. Конан, держась за стремя, двигался сбоку огромными шагами, почти прыжками. Все пространство вокруг было заполнено беспорядочно отступающими мятежниками, пешими и конными, пытавшимися доплыть до берега. Жалким было это бегство.

Аквилонские всадники рубили тех, кто замешкался и теперь беспомощно барахтался в потоке. Ниже Меванской переправы вода, бурая от грязи, стала алой от пролитой крови. Только то, что преследователям приходилось бороться с сильным течением, спасло передовые отряды Конана от полного уничтожения.

Наконец отступавшие достигли рядов своей тяжелой конницы, которая начинала переправу позже пеших воинов. Люди попадали под копыта коней и кричали от ужаса. Кони ржали, спотыкались, всадники повернули обратно, присоединившись к бегству. За их спинами, увязая в грязи, десятники пытались развернуть подводы с продовольствием и, отчаявшись, бросали их на волю реки и выбирались на берег. Аквилонцы убивали ревущих быков и двигались дальше. Течение кружило мертвые тела, живые натыкались на них, и страшным было это месиво. Подводы перевернулись, и безжалостная река уносила вниз свернутые палатки и жерди, связки копий и стрел — весь походный скарб.

Конан, рыча от ярости, выбрался на берег, где стояли оставшиеся отряды, дожидаясь, пока им можно будет начать переправу. Он попытался было собрать их, чтобы дать бой, но ряды рассыпались, беспорядочно отступая. Они выбирались на отмель, бросали копья, шлемы и щиты и бежали куда глаза глядят. Вся дисциплина, дух которой взращивался в течение стольких месяцев и с такими усилиями, рассеялась, — люди не помнили себя от страха.

Некоторые встретили аквилонских конников лицом к лицу и дрались яростно, не отступая, но их смяли и порубили мечами.

В этом месиве Конан отыскал Публия и, схватив его за плечо, принялся кричать что-то ему в ухо. Не слыша своего командора в этом реве, казначей лишь беспомощно разводил руками. У его ног лежало тело Аларика, помощника Конана, и Публий пытался защитить его от тяжелых сапог бегущих воинов. Конь Аларика исчез.

Со стоном ярости Конан выхватил меч и, ударяя плашмя по спинам бегущих, расчистил пространство. Он взвалил Аларика на плечо и ринулся вперед. Коренастый Публий, тяжело дыша, поспевал за ним. За их спинами на берег выбирались аквилонские всадники и цепью преследовали бегущих мятежников. У воды стояли подводы, которые нужно было переправить последними; всадники перевернули их и двинулись дальше.

Некоторым из десятников удалось развернуть неповоротливые телеги, и теперь они нахлестывали быков, грузно трусивших иод укрытие холмов. Дорога была черна от бегущих людей, сотни других стрелой мчались по лугу, торопясь укрыться в лесу.

Было еще далеко до вечера, аквилонцы и их кони ничуть не устали, и войску Конана грозило полное уничтожение. Однако тут произошла небольшая заминка, — небольшая, но ее было достаточно, чтобы отступавшие получили некоторое преимущество. Аквилонцы, вместо того чтобы двигаться дальше, окружили подводы и принялись их грабить, не обращая внимания на окрики своих начальников. Увидев это, Конан, тяжело дыша, прохрипел:

— Публий! Где сундук с деньгами?

— Я... не знаю, — Публий задыхался. — Он был в одной из задних телег, так что, наверное, не утонул. Я... не могу... дальше... бежать. Беги, Конан.

— Не валяй дурака, — зарычал Конан. — Мне нужен человек, который умеет вести подсчеты, а этот молодец уже приходит в себя.

Конан положил свою ношу на землю, — Аларик открыл глаза и застонал. Конан торопливо осмотрел его тело — ран не было. По-видимому, юноша был только оглушен дротиком, — на шлеме оставалась вмятина. Конан поднял его на ноги.

— Я тебя тащил, мой милый, — сказал киммериец. — Теперь твой черед, — помоги-ка мне нести этого толстяка.

Они снова заторопились под укрытие холмов. Публий ковылял между Конаном и Алариком, уцепившись за их плечи. Пошел дождь, — сперва закапало, потом начался настоящий ливень.

Конан сидел в горной пещере, горечь поражения ледяными когтями терзала его сердце. Сегодня он проиграл, его люди, уцелевшие после кровавой бойни, учиненной Прокасом, — разбежались кто куда. Казалось, что всего за несколько часов пламя мятежа было затоптано, залито грязными, алыми от крови водами Алиманы.

И вот теперь Конан, Публий и сотня других мятежников коротали темную ночь в горной пещере, которую укрывали от посторонних глаз дуб и сосна у самого входа. Положение было безнадежным.

Те, кто спасся, принадлежали к разным родам и сословиям, — были тут аквилонские рыцари, перешедшие на сторону мятежников, их верные йомены, наемники, искатели приключений с темным прошлым. Были раненые, — хотя немногие смертельно. В груди у всех царил обжигающий холод отчаяния.

Отряды Амулия Прокаса рыскали среди холмов и добивали тех, кто выжил, — Конан знал это. Одержав победу, аквилонцы, по-видимому, решили окончательно разгромить мятежников и предавали смерти каждого встречного. Конан скрепя сердце отдал плану старого полководца должное. Будь он на месте Амулия Прокаса, он действовал бы почти гак же.

Укрытый безмолвным мраком, Конан с тревогой думал о судьбе Просперо и Троцеро. Просперо должен был предпринять ложную атаку на Ногарскую переправу—с тем, чтобы оттянуть гуда основные силы Прокаса, — таким образом, Конан и Троцеро встретили бы лишь немногочисленные сторожевые отряды. Но вышло наоборот, — воины Прокаса, имея численное преимущество, выступили из засады как раз в тот момент, когда авангард Конана, по пояс в водах Алиманы, находился в наиболее уязвимом положении. Конан изумлялся тому, как мог Прокас так тонко предугадать действия мятежников.

Люди сидели подле своего вождя, отступившего с поля боя. Все вымокли до нитки, — в реке, и потом, под дождем, — и жались друг к другу, чтобы согреться. Кругом был непроглядный мрак, ничего, кроме мрака. Они не осмеливались развести костер — свет огня мог привести сюда их погибель. Кашель и чихание звучали погребальной песнью их надеждам. Кто-то принялся проклинать погоду, но Конан осадил его:

— Благодари своих богов за этот ливень! Если бы день был погожий, то Прокас перебил бы нас всех. Не сметь разводить огонь! — рявкнул он на воина, который пытался огнивом высечь искру. — Что, хочешь, чтобы сюда явились ищейки Прокаса? Сколько нас? Пусть каждый отзовется, но тихо. Сосчитай их, Публий.

— Здесь!.. Здесь!.. — откликались люди.

Публий загибал пальцы. Когда отзвучало последнее «здесь», он сказал:

— Сто тринадцать, Командор, не считая нас с тобой.

Конан тяжело вздохнул. Его душа, душа варвара, горела жаждой мести, но казалось невероятным, чтобы из такой ничтожной кучки людей можно было составить новое войско. Перед остатками мятежников он пытался показать, что не разуверился в победе, но отчаяние ястребиными когтями терзало его измученное тело.

Он выставил часовых, и всю ночь напролет они приводили к Конану тех, кто случайно вышел к пещере, — по одному, по двое, по трое. Все валились с ног от усталости. Около полуночи появился Декситей, жрец Митры, его поддерживал часовой, он опирался на подобранную в лесу палку и вздрагивал от боли в вывихнутой лодыжке.

Теперь их было уже около двух сотен, некоторые — тяжело ранены. Жрец Митры, не обращая внимания на себя, принялся врачевать раны, извлекать стрелы и делать перевязки, — он хлопотал над ранеными не покладая рук, и, в конце концов, Конан резко приказал ему дать себе отдых.

Весьма ненадежным было их укрытие, и Конан знал, что мало шансов остается на то, что мятежники доживут до следующей ночи. Но, по крайней мере, они были живы, многие — вооружены, и если Прокас обнаружит их убежище, то они будут драться не на жизнь, а на смерть. С этой мыслью заснул наконец и сам Конан.

* * *

Рассвело. Тучи разошлись, голубое небо было чистым, безоблачным. Конан проснулся от звуков приглушенных голосов и бряцания мечей. В пещере был Просперо со своим отрядом — еще пять сотен воинов.

— Просперо! — Конан вскочил на ноги и стиснул товарища в могучих объятиях. Они вышли наружу, —

, киммериец ожидал дурных вестей и не хотел, чтобы они долетели до его людей — те и так пали духом. — Слава Митре! Расскажи, что было с вами, Просперо! Как ты нашел нас? Что с Троцеро?

— Начну с начала, Командор, — ответил Просперо, вздохнув. — Возле Ногарской переправы остались одни сторожевые отряды, и они обратились в бегство при нашем появлении. Мы целый день маршировали взад и вперед, трубачи играли сигналы, барабанщики били в барабаны, но на переправе так никто и не появился. Это показалось мне странным, и я послал конного гонца к Тунаису. Он прискакал назад с вестью, что там идет кровавый бой и Троцеро отступает. Вскоре часовые привели одного из твоих воинов, он бежал с Мевано, от него мы узнали, что ты разбит. Нас было мало, и, чтобы не оказаться в ловушке, я отвел свой отряд назад, в холмы. Там мы встретили других беглецов, они успели заметить, в каком направлении ты отступал. Теперь расскажи, что случилось с вами.

Конан стиснул зубы, осознание собственного позора душило его.

— Я был последним болваном. Просперо, я сам сунул голову в пасть Прокаса. Мне нужно было дождаться, пока Дио обследует лес, и только потом начинать переправу. Хорошо, что Дио погиб одним из первых, — а то я бы заставил его пожалеть, что он остался в живых. Они переправились раньше всех и, вместо того чтобы прочесать заросли, сбились в кучу, точно старые овцы. Но все равно, это моя вина, я позволил нетерпению взять над собой верх. Дозорные Прокаса сидели на деревьях и вовремя подали сигнал наступать. Теперь все пропало.

— Не скажи, Конан, — молвил Просперо. — Не ты ли всегда говорил — если есть хоть один, кто еще не сдался, кто еще не повержен в прах, — значит, есть еще надежда. На войне случаются и поражения, и победы, — такова воля богов, а они даруют свою милость каждому. Мы отступим на Паллосскую равнину, в наш старый лагерь. По дороге мы, может быть, встретим Троцеро. Сейчас нас — семьсот человек, по пути к нам присоединится немало из тех, кто спасся и теперь бродит в холмах, и нас будет больше. Ведь, я уверен, в каждой пещере, в каждом овраге кто-то прячется, — так же как мы.

— Войско Прокаса много больше нашего, — угрюмо произнес Конан, — его воины превосходно обучены и воодушевлены победой. Мы же разбиты, мы пали духом, что можем мы против них, даже если нас будет несколько тысяч? И потом, как пройти через Рабирийские горы? Он выставит сторожевые отряды, где только можно, и уж у Саксульского перевала — в любом случае.

— Это верно, — ответил Просперо, — но сейчас силы Прокаса рассеяны, он ищет тex, кто уцелел при Мевано. Мы, гордые львы, которых загнали в ловушку, разорвем в клочья этих рыщущих шакалов — стаю за стаей. По правде сказать, мы уже набрели на них по дороге сюда, — это были всадники, мы перебили их. Смелей, Конан! Твой дух неукротим, ты непобедим, ты всегда идешь до конца. Из шайки разбойников ты создал войско, ты сможешь сделать это и теперь. Бодрись!

Конан глубоко вздохнул и расправил могучие плечи.

— Клянусь Кромом, ты прав! Уныние на поле брани впору лишь полудохлой кляче. Мы проиграли один бой, но наше дело еще не проиграно, — нас двое, мы будем стоять — спина к спине — и драться за него. Иного пути у нас нет.

Он шагнул в тень скалы и из-под большого камня достал Львиное Знамя, символ восстания. Знаменосец, смертельно раненный, все же смог донести его сюда, к горной пещере. Когда он скончался от ран, Конан свернул знамя и спрятал его. Теперь Знамя Льва вновь реяло на ветру, и лучи восходящего солнца пронизывали его алым светом.

— Войско разбито, его уже не соберешь, — раздался в утренней тишине громогласный голос Конана, — но троны берут и меньшим числом!

На губах его играла мрачная, полная решимости усмешка.