Далеко на юге Аквитании рассекала стройная военная галера бурные волны Западного моря. Корабль, принадлежащий к флотилии Аргоса, держал путь к берегу, где в сумерках мерцали огни Мессантии. Светящаяся земная полоса над западным горизонтом возвещала о конце дня, на прозрачно-синем небе зажглись драгоценными каменьями первые вечерние звезды. Луна медленно всплыла над водой и чуть затмила их блеск.

На носу галеры, опираясь руками о перила, стояли семеро — все одетые в плащи, которые защищали их от ледяных брызг, фонтаном обрушивавшихся на палубу, когда обшитый бронзой нос корабля зарывался в воду, разваливая волны пополам. Одним из семерых был Декситей — мужчина средних лет, одетый в ниспадающее складками одеяние служителя Митры. Ясное лицо его хранило невозмутимое выражение.

Возле него стоял широкоплечий, стройный, благородной наружности человек. Темные волосы его были тронуты сединой. На груди виднелась отливающая серебром кольчуга с тремя необычного вида золотыми леопардами Пуантена, выбитыми на металле. То был Троцеро, князь Пуантенский. Три леопарда на его кольчуге в точности повторяли рисунок на флаге, реющем высоко над головами на фок-мачте.

У плеча князя Троцеро пощипывал свою бородку юноша аристократического облика, в серебряной кольчуге поверх изящного бархатного камзола. Движения его были порывисты, под неизменно-беззаботной улыбкой скрывалась стальная воля закаленного и опытного воина. То был Просперо, бывший военачальник Аквилонской армии. У борта сидел коренастый, лысеющий человек без кольчуги, меча при нем тоже не было. Не обращая внимания на сгущавшиеся сумерки, он водил стилом по восковым табличкам, выписывая какие-то цифры. Публий, бывший королевский казначей Аквилонии, попал в опалу за свой отчаянный протест против неограниченных налогов и непомерных расходов монарха.

Рядом, крепко держась за непрочные перила, стояли две девушки. Одной из них была Белиз Корцеттская, красавица знатного рода из Зингары, прелестная, тоненькая, только-только вошедшая в пору своего расцвета. Ее длинные черные волосы, точно шелковое знамя, развевались на морском ветру. К ней прижималась бледная девочка с льняными волосами, широко раскрытыми глазами глядевшая вперед, на огни, что горели у самой кромки воды. Тина, рабыня из Офира, была спасена леди Белиз от свирепого хозяина. Неразлучные друг с другом, госпожа и рабыня вместе делили тяготы гнетущей ссылки в Пустыне, куда добровольно удалился в свое время дядя леди Белиз, ныне покойный князь Валенсо.

Над ними возвышался человек гигантского сложения. Мрачным было его лицо, согревающий огонь синих глаз, черная грива жестких, прямых волос, спадающих на могучие плечи, говорили о таящейся ярости дремлющего льва. Был он киммерийцем, и имя ему было Конан.

Морские сапоги Конана, узкие штаны и разорванная шелковая рубаха не скрывали его великолепного телосложения. Наряд этот достался ему из сундуков Кровавого Траникоса, короля пиратов. Трупы Траникоса и его капитанов и сейчас восседали где-то в горной пещере Пиктленда за столом, заваленным сокровищами стигийского принца. Одежда, тесная для такого громадного человека, была рваной, замаранной грязью и кровью; однако никому из тех, кто смотрел на возвышающегося киммерийца и тяжелый широкий меч у него на боку, и в голову бы не пришло принять его за нищего.

— Если мы станем продавать сокровища в открытую, — размышлял вслух князь Троцеро, — мы впадем в немилость к королю Мило. До сих пор он благоволил нам, но когда слухами о наших рубинах, изумрудах, аметистах и прочих оправленных золотом побрякушках Траникоса прожужжат ему все уши, он может издать указ и отринуть их в пользу короны Аргоса.

Просперо кивнул головой:

— О да, король Аргоса, как и любой другой, любит, когда сокровищница его полна. А если мы обратимся к ювелирам и ростовщикам Мессантии, то через час о нашей тайне будут кричать на всех углах.

— Кому же нам продавать драгоценности? — вопросил Троцеро.

— Спросим-ка нашего маршала, — Просперо хитро улыбнулся. — Прости меня, если я в чем-то ошибаюсь, Командор Конан, но ты случайно никогда не был знаком с...?

Конан передернул плечами:

— Ты спрашиваешь о том, не был ли я проклятым пиратом, грабившим каждый порт? Да, я был и мог стать им снова, не приди вы вовремя, чтобы наставить меня на путь истинный.

Помедлив, Конан продолжал:

— Я думаю так. Пусть Публий отправится к казначею Аргоса и заберет залог, который мы платили за эту галеру, за вычетом причитающейся платы за пользование. Тем временем я отнесу наши сокровища одному торговцу, умеющему держать язык за зубами, я знал его в былые дни. Старый Варро всегда давал мне хорошую цену за награбленную добычу.

— Говорят, — молвил Просперо, — что драгоценности Траникоса стоят дороже всех драгоценностей на свете. Люди вроде того, о котором ты говоришь, предложат нам за них лишь половину цены.

— Будь готов к разочарованию, — сказал Публий. — Цена на эти игрушки всегда растет, когда о них говорят, но падает, как только дело доходит до продажи.

Конан по-волчьи оскалился:

— Будьте уверены, я получу от него все, что смогу. Не забывайте, я имел дело с этой страной. И потом, даже половины сокровищ довольно, чтобы поднять на бой всю Аквилонию.

Конан посмотрел назад, на бак, где стояли капитан и рулевой.

— Эй, капитан Зено! — прокричал он на аргосском наречии. — Скажи своим гребцам, — если они доставят нас на берег до закрытия таверн, то получат по серебряной монете на брата сверх уговора. Я вижу огни лоцманской лодки впереди.

Конан повернулся к своим спутникам и понизил голос:

— Теперь, друзья, мы должны быть настороже, чтобы не проболтаться о сокровище. Одно подслушанное слово может стоить нам денег, которые нам нужны, чтобы нанять людей. Помните это!

К галере подошла лоцманская лодка. В ней сидели шесть дюжих гребцов. Закутанный в плащ человек махал фонарем, и капитан ответил ему, также махнув фонарем. Конан собрался спуститься вниз, чтобы собрать свои вещи, но Белиз задержала его, накрыв его руку своей нежной ручкой. Ее мягкие глаза смотрели просительно, в голосе звучала боль.

— Ты не оставил своего намерения отправить нас в Зингару? — спросила она.

— Лучше, чтобы вас не было с нами, госпожа. Войны и восстания — не место для благородных дам. Продав драгоценности, которые я дал тебе, ты получишь много денег, их хватит на жизнь, хватит и на то, чтобы справить приданое. Если ты хочешь, я сам продам их. А сейчас я должен спуститься в свою каюту.

Белиз молча подала Конану мягкий кожаный мешочек, в нем были рубины, выбранные киммерийцем из сундука в пещере Траникоса. Он двинулся на корму к своей каюте, и Белиз проводила его взглядом. Вся ее женская натура тянулась к мужественности, исходившей от него, как жар от пламени. Если бы исполнилось ее тайное желание, в приданом не было бы нужды. Но Конан, хотя и спас их с маленькой Тиной от пиктов, был для них не более, чем друг и защитник.

Конан, как она с горечью понимала, был в подобных делах мудрее ее. Он знал, что утонченная высокорожденная леди, напичканная зингаранскими идеями о женской стыдливости и чистоте, никогда не примет дикую, бурную жизнь искателя приключений. И кроме всего прочего, если его убьют или он пресытится ею, она станет отверженной, ибо княжеские дома Зингары никогда не впустят подругу варвара, наемника, в свои беломраморные залы.

Тихо вздохнув, она тронула обнявшую ее Тину.

— Пора идти вниз, Тина, собирать наши вещи.

Галера, приветствуемая криками, медленно пристала к берегу. Публий заплатил пошлину, щедрой рукой рассчитался с лоцманом, уплатил капитану Зено и команде то, что причиталось, и, наказав ему не болтать о плавании, церемонно распрощался с аргосцем.

Капитан лающим голосом отдавал приказы. По его командам был спущен и скатан парус, весла, с бранью и грохотом, убраны и положены под сиденья гребцов. Команда — помощники капитана, матросы и гребцы — весело потекла на берег, где приветливо горели огнями кабачки и таверны, где размалеванные шлюхи, призывно кивая из окон, уже вступали в шутливые перебранки и обмен игривыми непристойностями с разохотившимися моряками.

Улица, примыкавшая к порту, была полна народу. Одни бродили, пошатываясь, другие уже храпели у дверей кабаков или справляли нужду в темных закоулках.

Был в толпе этих гуляк один, которому пьяный вид и затуманенные глаза служили лишь внешним прикрытием. Худощавый, с сумрачным лицом, он был зингаранцем и называл себя Кесадо. Чуть вьющиеся иссиня-черные волосы обрамляли его узкое лицо, глаза, сонно смотревшие из-под тяжелых век, создавали обманчивое впечатление ленивого безразличия. Одетый в лохмотья, он сидел, праздно развалившись, на пороге дома, — казалось, для него само время остановилось. К нему пристали было двое подвыпивших моряков, он ответил им избитой шуткой, и те, гогоча, двинулись дальше.

Кесадо внимательно наблюдал за тем, как пришвартовывалась галера. Он отметил то, что вслед за шумной командой на берег сошла группка вооруженных людей, с которыми были две женщины. Воины остановились на молу и помедлили, пока к ним не кинулось несколько зевак, предлагающих свои услуги. Вскоре странная компания исчезла в сопровождении носильщиков, с сундуками и мешками на спинах.

Когда темнота поглотила последнего из носильщиков, Кесадо отправился в кабак, где пировали матросы с этого корабля. Там он отыскал приятное местечко у огня, заказал вина и принялся наблюдать за моряками. Под конец он выбрал дюжего, загорелого гребца — аргосца, бывшего уже изрядно навеселе, подсел к нему, завязал разговор, заказал моряку пинту эля, рассказал непристойный анекдот.

Гребец долго гоготал. Когда же он успокоился, зингаранец как бы между прочим заметил:

— А ты, часом, не с той большой галеры, что стоит у третьего причала?

Аргосец кивнул и отхлебнул эля.

— Галера-то небось торговая?

Гребец поднял всклокоченную голову и окинул собеседника презрительным взглядом.

— Больше слушай всяких паршивых чужеземцев, которые не могут отличить один корабль от другого! — фыркнул он. — Это военный корабль, понял ты, дурак долговязый? Это «Ариан», гордость королевского флота.

Кесадо хлопнул себя по лбу.

— О боги, ну и глупец же я! Так долго была в плавании, что я ее еле узнал. Но вроде, когда эта галера вошла в порт, на ней был какой-то флаг со львами?

— Это алые леопарды Пуантена, дружище, — важно сказал гребец. — Сам князь Пуантенский нанимал корабль и командовал им, вот.

— Не верю своим ушам! — воскликнул Кесадо, изображая безграничное удивление. — Вы, небось, в какой-нибудь первостатейной важности поход ходили, я просто уверен, что...

Пьяный гребец, польщенный восторженным вниманием своего слушателя, выпалил:

— Мы были в самом дьявольском плавании, — двадцать тысяч лиг отсюда, — и чудом выбрались живыми из лап диких пиктов, и...

Тяжелая рука помощника капитана опустилась ему на плечо, и он осекся. Лицо помощника было сурово.

— Попридержи язык ты, болтливый дурак! — бросил он, окинув зингаранца подозрительным взглядом. — Капитан же предупреждал нас держать рот на замке, особенно с незнакомцами. Заткнись, осел!

— Да, да, — промямлил гребец. Избегая смотреть Кесадо в глаза, он уставился в свою кружку.

— Да мне-то что, — зевнул Кесадо, вяло пожав плечами. — В Мессантии-то за последнее время ничего не случалось, вот я и решил просто послушать что-нибудь новенькое.

Он лениво поднялся, расплатился и вышел.

За дверьми кабака Кесадо вмиг скинул маску своего сонного безразличия. Он быстро зашагал по направлению к сомнительного вида корчме, где снимал на втором этаже комнату, выходившую окнами на порт. Крадучись, точно ночной вор, он поднялся по узкой лестнице к себе.

Он торопливо запер дверь, опустил ветхие шторы; в маленькой железной жаровне тлели угли, и он зажег от них огарок свечки. Затем уселся за шаткий стол, взял остро очинённую палочку и, скрючившись, принялся выводить значки на крохотном листке папируса.

Написав донесение, зингаранец скатал папирус в узкий свиток и ловко вставил его в медный цилиндрик, размером не больше ногтя. Затем он медленно поднялся. У стены, выходящей на море, стояла клетка. Он с лязгом отворил ее и вытащил жирного, нахохлившегося голубя. Тщательно привязав цилиндрик к его лапке, он отодвинул штору, бесшумно открыл окно и выпустил птицу в ночь. Голубь покружился над портом и исчез. Кесадо улыбнулся, — он знал, что почтовый голубь отыщет безопасное место для ночевки и с рассветом начнет свой долгий полет на север.

Девять дней спустя в Тарантии Вибий Латро, канцлер короля Нумедидеса и глава его разведки, держал в руках королевского почтового голубя с медной трубочкой на лапке. Осторожными пальцами он развернул хрупкий папирус и поднес его к солнечному лучу, косо падавшему из окна его кабинета. «Князь Пуантенский в сопровождении немногочисленной свиты прибыл с неизвестной целью из дальнего порта. К.», — прочитал он.

* * *

Войско росло, новобранцы изо всех сил старались освоить воинское искусство. Конан же распрощался с леди Белиз и ее юной подопечной. Он видел, как их карета с грохотом катила по прибрежной дороге. Они •ехали в Зингару. Статные воины охранительного отряда скакали спереди и сзади кареты. В вещах был спрятан окованный железом ларец с золотом, которого Белиз и Тине должно было хватить на долгие годы безбедной жизни. Конан надеялся больше с ними не встретиться.

Хотя могучий киммериец и поддался очарованию Белиз, он оставался верным своему принципу — не привязываться к женщине, и в особенности — к женщине благородного происхождения, которой было не место в походном стане. Когда-нибудь потом, если восстанию суждено увенчаться победой, он, может быть, потребует какую-нибудь принцессу себе в жены — чтобы заполучить корону. Хоть за короны и платит своей кровью простой люд, голубая кровь королей удерживает их своей мистической властью.

Несмотря на все это, Конан мучился страстным желанием не меньше, чем любой другой зрелый, сильный мужчина. Уже долгое время не доводилось ему быть с женщиной, и эта неудовлетворенность находила выход в резких словах, мрачном расположении духа и беспричинной ярости. Под конец Просперо, верно догадавшись о причинах этой раздражительности, решился предложить ему приглядеть себе в Мессантии какую-нибудь портовую красотку.

— Поищешь-поищешь, Командор, — посоветовал он, — и, может статься, найдешь себе подружку по вкусу.

Просперо и не подозревал, что его слова, точно жужжащие мухи, долетели до ушей долговязого зингаранского торговца, дремавшего, уткнув нос в колени, у навеса, под которым были свалены товары.

Конан, оставаясь, как обычно, невозмутимым, пожал плечами, оставив предложение товарища без ответа. Но время шло, желание боролось с самообладанием, и с каждой новой ночью Конану требовалось все больше сил, чтобы держать себя в руках.

* * *

Армия увеличивалась с каждым днем, в нее вливались отряды лучников, оставивших свои дома в Боссонских Топях, копейщиков из Гандерланда, конников из Пуантена — со всех концов Аквилонии приходили люди разных званий и сословий. Учебное поле оглашали командные крики, тяжелая поступь пеших воинов, топот коней, свист стрел и щелчки тетивы луков. Конан, Просперо и Троцеро трудились не покладая рук, чтобы выковать из сырых новобранцев крепкое, хорошо обученное войско. Но оставалось только гадать, удастся ли этому войску, собранному с миру по нитке, не знающему, что такое настоящий бой, противостоять превосходно вооруженным, закаленным в сражениях, победоносным отрядам Амулия Прокаса.

Тем временем Публий организовал тайную разведку мятежников. Его шпионы проникали в самую глубь Аквилонии. Одни просто собирали сведения. Другие распространяли получаемые донесения о бесчинствах короля Нумедидеса, — и тут даже сплетникам было нечего прибавить. Третьи обращались за денежной помощью к тем из вельмож, кто сочувствовал мятежу, но не осмеливался еще заявить об этом открыто.

Каждый день, в полдень, Конан производил смотр своих войск. Затем он обедал в лагере — по очереди в походной палатке каждого отряда, — ибо хороший полководец обязан знать своих людей по имени и лично поддерживать их дух и верность. Спустя несколько дней после того, как Просперо завел разговор о подружке из Мессантии, Конан обедал у конников. Он сидел среди простых воинов и отпускал двусмысленности, деля со своими соседями мясо, хлеб и горьковатый эль.

Услышав вдруг чей-то картавящий голос, Конан оглянулся. Неподалеку стоял узколицый зингаранец, — Конан вспомнил, что уже видел его где-то, — он сопровождал свой рассказ красочными жестами, — Конан на полуслове оборвал свой анекдот и прислушался: торговец говорил о женщинах, и Конан почувствовал, как кровь жидким огнем потекла у него в жилах.

— Вот есть такая танцовщица, — громко говорил зингаранец, — волосы черные, как воронье крыло, а глаза зеленые, как два изумруда. Губы алые, мягкие, вся такая гибкая, — просто околдовывает. А груди — как спелые гранаты! — он руками изобразил все это в воздухе.

— Каждую ночь она пляшет в гостинице «Девять Мечей», перед стражниками, те играют в кости, а она раздевается, покачиваясь, у мужчин на глазах. Но эта Альсина — редкая птичка, — надменная, капризная, она кружит головы, но всем отказывает. Она еще не встречала мужчину, который мог бы пробудить в ней страсть, — по крайней мере, она так говорит.

— Надо думать, — прибавил Кесадо, двусмысленно подмигнув, — здесь, в этой палатке, найдутся пылкие воины, чтобы укротить своенравную красотку. Вот даже хотя бы сам наш бесстрашный маршал...

Туг Кесадо почувствовал взгляд Конана. Он осекся и поклонился:

— Тысяча извинений, храбрый Командор. Твое превосходное пиво развязало мне язык, да так, что я, бедный, совсем забылся. Соблаговоли простить мне эту оплошность, прошу тебя, мой добрый господин.

— Ладно, ладно, — буркнул Конан и, нахмурившись, вернулся к своей трапезе.

Но в этот самый вечер он справился у слуг о том, как найти гостиницу «Девять Мечей». Кесадо, стоявший в тени, видел, как Конан вскочил в седло и, в сопровождении одного лишь грума, поскакал к Северным воротам. По губам его скользнула самодовольная усмешка.