На черных крыльях тумана парила ночь над высокими башнями королевской Тарантии. Вдоль улиц, по которым стелился скрадывающий звуки туман, горели факелы — словно глаза хищных зверей в дикой глуши. Немногие в этих краях разгуливали в подобные ночи, несмотря на то что от кромешной тьмы уже веяло ранней весной. Те немногие, кого ужасный долг выгонял из дому, крались, точно воры, вздрагивая от любой тени.
На акрополе, вокруг которого раскинулся старый город, стоял замок многих поколений королей, вздымающий к бледным мерцающим звездам башню с многочисленными бойницами. Охваченный замком капитолий прижался к холму, точно некое фантастическое древнее чудовище, впившееся взглядом в стены внешнего города, каменные глыбы, не позволявшие ему вырваться на волю.
В залитой светом анфиладе и мраморном зале мрачного замка лежала густая тишина, густая, как пыль в разрушающихся Стигийских гробницах. Слуги и пажи в страхе жались за запертыми дверями, и никто, кроме королевской стражи, не проходил длинными коридорами и витыми лестницами. Даже покрытые шрамами, закаленные в былых битвах воины избегали вглядываться во мрак и вздрагивали при каждом внезапном шорохе.
Двое стражников недвижно стояли перед главным входом, богато задрапированным пурпурной парчой. Оба напряглись и побледнели, когда из внутренних покоев донесся зловещий, приглушенный крик. Как слабая, жалобная песнь последней агонии звучал он, и песнь эта ледяной иглой пронзила мужественные сердца стражников.
— Да спасет Митра всех нас! — прошептал левый стражник, едва разомкнув побелевшие от напряжения губы.
Его товарищ не ответил, но сердце его глухо застучало, вторя отчаянной мольбе, и он добавил про себя: «Да спасет Митра всех нас и страну нашу...»
Ибо в Аквилонии говорили: «Храбрые из храбрых прячутся от страха, когда царствует безумие». Король же Аквилонии был безумен.
Нумедидес было его имя, и был он племянник и преемник Вилера Третьего, отпрыск древнего королевского рода. Шесть лет изнывала страна под его тяжкой дланью. Суеверным, невежественным, капризным и жестоким был Нумедидес; но до поры до времени грешен он был не более любого другого короля-сластолюбца, обожающего чувственные наслаждения, свист бича и плач раболепствующих просителей. Некоторое время Нумедидес соглашался на то, чтобы министры правили страной от его имени, пока сам он тешил свою чувственность в стенах гарема и камеры пыток.
Все это изменилось с приходом Туландра Ту. Никто не мог сказать, кем же он был, этот сухощавый, темнолицый, таинственный человек. Никто не знал, откуда и для чего пришел он в Аквилонию с сумрачного Востока.
Втихомолку поговаривали, что был он колдун из скрытой туманами Гипербореи; говорили также, что он вышел из населенного призраками мрака, что лежит за осыпающимися гробницами Стигии и Шема. Некоторые верили даже, что он был вендиец, об этом говорило его имя — если то было его настоящее имя. Много было домыслов; но никто не знал правды.
Больше года жил Туландра Ту в замке, осыпаемый щедротами короля, наслаждаясь властью и вседозволенностью королевского любимца. Говорили, что он был философ, алхимик, занятый поисками способа превращения железа в золото или создания лекарства-панацеи. Иные называли его чародеем, погрязшим в черном ремесле гоэтейи. Кое-кто из наиболее просвещенной знати считал его не кем иным, как хитроумным шарлатаном, жаждущим власти.
Впрочем, никто не спорил против того, что он наложил чары на короля Нумедидеса. То ли его хваленое мастерство алхимика вкупе с соблазном безмерного богатства пробудило алчность короля, то ли он мало-помалу опутал монарха паутиной колдовских чар, — никто не знал. Однако все видели, что на Рубиновом Троне Правителя восседал Туландра Ту, но не Нумедидес. Малейшая причуда его становилась теперь законом. Даже королевскому канцлеру, Вибию Латро, было предписано принимать приказы Туландры, как если бы они исходили от самого короля.
Вместе с тем, поведение Нумедидеса становилось все более странным. Он повелел отлить из золотой казны свои изображения и украсить их королевскими драгоценностями. Зачастую он вел беседы с цветущими деревьями и пышными бутонами роз, что украшали дорожки в его саду. Горе тому королевству, где царствует безумец, — и, более того, безумец, управляемый рукой искусного, ничем не чурающегося фаворита, — будь то гениальный волшебник или хитроумный шарлатан!
За парчовой драпировкой главного входа, который охраняли стражники, открывалась зала, стены ее были обиты зловещим пурпуром. Странное действо разворачивалось там.
В просвечивающем алебастровом саркофаге, точно погруженный в глубокий сон, лежал король. Тело его, покоящееся, безжизненное, свидетельствовало тем не менее о жизни, направленной на удовлетворение грязных, низменных желаний. Кожа была покрыта гнойниками, лицо обрюзгло, веки нависли на глаза. Огромное, непристойное жабье брюхо не помещалось в гробу.
Над открытым гробом висела вниз головой, подвешенная за лодыжки, обнаженная девочка лет двенадцати. Детское тело хранило следы орудий пытки. Последние лежали теперь в тлеющих угольях на медной жаровне, покрытой таинственными письменами, мерцающими слабым серебристым светом. Жаровня стояла перед черным железным троном.
Горло девочки было только что перерезано, и ярко-алая кровь струилась по искаженному лицу, цвет крови смешивался с цветом ее пепельных волос, саркофаг был полон дымящейся крови, и эта алая ванна частично скрывала тучное тело короля Нумедидеса.
Девятнадцать массивных свечей, каждая высотой с десятилетнего ребенка, точным овалом окружали саркофаг, освещая его содержимое. В замке среди слуг ходили слухи, что свечи эти изготовлялись из сала, вытопленного из человеческих трупов. Но откуда брались эти трупы, никто не знал.
Туландра Ту, сухощавый человек аскетического сложения и, по-видимому, средних лет, восседал, погруженный в раздумья, на черном железном троне. Волосы его, схваченные обручем красного золота, выполненным в форме венца из двух переплетающихся змей, отливали серебристой сединой, и змеиными были холодные глаза под набрякшими веками. Внешность его была внешностью философа, но немигающий взгляд выдавал фанатика.
Казалось, что это узкое, хрящеватое лицо высечено резцом скульптора. Кожа была темна, как кора тикового дерева; время от времени он облизывал узким, похожим на змеиное жало языком тонкие губы. Его сухощавое тело облегала длинная просторная темно-красная хламида, которая несколько раз оборачивала тело и свисала с одного плеча, оставляя другое обнаженным.
На тощих коленях его лежал древний фолиант, на верхней крышке которого свилась кольцом большая змея. Время от времени он поднимал от него глаза и устремлял взор на алебастровый гроб, где в крови девственницы покоилось тучное тело короля Нумедидеса. Затем, хмурясь, вновь возвращался к страницам своей книги. Пергамент этого чудовищного тома был покрыт паучьими письменами на языке, неизвестном ученым Запада. Ряды крючкообразных иероглифов, писанных скорописью, столбцами располагались по странице. И многие из значков написаны были чернилами из аметиста, изумруда, киновари, невыцветшими по прошествии многих лет.
Водяные часы из золота и хрусталя, стоявшие близ трона на подставке, издали серебристый звон. Туландра Ту бросил еще один взгляд в гроб. Выражение' его темного лица, плотно сжатые губы без слов свидетельствовали о том, что замысел его провалился. Густокрасная кровавая ванна темнела, покрываясь тусклой пленкой по мере того, как живительные силы испарялись из охлаждающейся жидкости.
Колдун резко поднялся, гневным жестом разочарования отшвырнув книгу. Она попала в драпировку стены и упала, раскрытая, разворотом на мраморный пол. Если бы кто-нибудь был здесь, — чтобы взглянуть на переплет и понять тайные письмена, — он обнаружил бы, что загадочная книга называлась «Тайны Бессмертия, согласно Учению Гучупты из Шамбалы».
Пробужденный от гипнотического сна, король Нумедидес вылез из саркофага и ступил в ванну, полную цветочной воды. Он вытер сухим полотенцем уродливое лицо, Туландра Ту смыл губкой кровь с его грузного тела. Колдун никогда не допустил бы никого, даже королевскую прислугу, в святилище во время своих магических ритуалов; поэтому ему пришлось своими руками омыть и одеть монарха. Король впился взглядом в задумчивые, скрытые под набрякшими веками глаза чародея.
— Ну что? — требовательно произнес Нумедидес грубым голосом. — Что там получилось? Что, кровь этой девчонки действительно принесла мне вечную жизнь?
— Принесла, великий, — ответил Туландра Ту сухим, отрывистым голосом. — Принесла, но не до конца.
Нумедидес засопел, почесывая волосатое брюхо длинным ногтем. Густые, вьющиеся волосы на его животе, напоминающие небольшую бороду, были ржаво-красного цвета и уже начинали седеть.
— Что ж, тогда надо продолжить. В Аквилонии наберется немало девчонок, чьи родственники никогда не посмеют заявить об их пропаже, а у меня верные слуги.
— Позволь мне решать это, о король! Я должен свериться с рукописью Амендраната, дабы убедиться, не вызвана ли моя частичная неудача неблагоприятным или враждебным расположением планет. И я почел бы за честь вновь составить твой гороскоп. Звезды предвещают зловещие времена.
Король, запахнувшись в алую мантию, взял кубок темно-красного вина, в котором плавали лепестки мака, и одним махом выпил экзотический напиток.
— Знаю, знаю, — пробормотал он. — На границах вспыхнули беспорядки, здесь, под самым носом, половина придворных затевает заговоры. Но я не боюсь вас. Трепещите, злоумышленники! Наш королевский род стоял веками и будет стоять века после того, как вы обратитесь в прах.
Глаза короля заблестели, легкая улыбка играла на его губах, пока он бормотал:
— Прах, прах, все — прах. Все, кроме Нумедидеса.
Затем он, словно придя в себя, раздраженным, требовательным голосом обратился к колдуну:
— Ладно, хватит, ответь мне — ты достанешь другую девчонку для своих опытов?
— Да, о король, — ответил Туландра Ту после минутного раздумья. — Я решил изменить кое-что в ритуале и думаю, что это поможет нам достичь нашей цели.
Король расплылся в улыбке и похлопал колдуна по костлявой спине волосатой рукой. Тот, не обладая достаточной физической силой, пошатнулся. Злобная гримаса промелькнула на темном лице алхимика и тут же исчезла, словно стертая невидимой рукой.
— Отлично, господин волшебник! — рявкнул Нумедидес. — Сделай меня бессмертным, чтобы я вечно правил этой прекрасной страной, и я отдам тогда тебе все золото, что есть в моей казне. Уже чувствую я, как льется в меня божественная сила, — однако пока я не буду возвещать моим верным и преданным подданным о своей божественности.
— Но государь! — молвил колдун, вновь обретая утраченное на миг самообладание. — Похоже, положение в стране кажется тебе менее серьезным, чем оно есть на самом деле. Народ волнуется. Доходят вести о мятежах на море и на юге. Я не понимаю, почему...
Король отмахнулся от него:
— Не раз я душил козни подлых предателей в зародыше; придется снова за них взяться.
То, от чего король отмахнулся, как от пустячных неприятностей, заслуживало, на самом деле, более пристального внимания. На землях вдоль западных границ Аквилонии, разделенных войнами и междоусобицами, полыхало огнем не одно восстание. Народ изнывал от самодурства правителей и молил небо об избавлении от непосильного бремени налогов и чудовищных беззаконий, творимых королевскими прислужниками. Но заботы простого народа мало трогали государя; он оставался глухим к его воплям.
Тем не менее Нумедидес еще не так глубоко погрузился в свои чувственные наслаждения, чтобы не просматривать шпионские донесения, которые отбирал для него добросовестный Вибий Латро. Канцлер доносил о слухах, ходящих о самом князе Троцеро Пуантенском, богатом и могущественном вожде простолюдинов. Троцеро, чья тяжелая конница не имела себе равных и чьи воинственные, отчаянно преданные ему люди готовы были броситься в бой по одному мановению его руки, был не тот, от которого можно было лениво отмахнуться.
— Троцеро, — размышлял король, — должен быть уничтожен, это ясно. Но в открытом бою он слишком силен. Надо обратиться к искусному отравителю... С другой стороны, на южных границах у меня наместником рачительный, верный Амулий Прокас. Он сокрушил немало зарвавшихся князьков, у которых доставало смелости поднять голову.
Непроницаемы были холодные темные глаза Туландры Ту.
— На лике неба читаю я знамения, грозящие опасностью твоему военачальнику. Мы должны заняться...
Нумедидес не слушал. Гипнотический сон и маковое вино подогрели его чувственный аппетит. Гарем недавно пополнился восхитительной, полногрудой наложницей-кушиткой, и извращенное сознание короля придумывало для нее пытку, которой еще не было названия.
— Я ухожу, — бросил он. — Не задерживай меня, чтобы не пришлось испепелить тебя моими огненными молниями.
Король, взглянув на Туландру Ту, предостерегающе поднял палец и издал утробный звук. Затем, урча от животного вожделения, он отодвинул панель, скрытую пурпурным гобеленом, и шагнул внутрь. Отсюда начинался тайный подземный ход, ведущий в ту часть гарема, которую шепотом, с трудом сдерживая отвращение, называли Домом Боли и Наслаждения. Колдун проследил за ним глазами, тень улыбки скользнула по его губам; затем он тщательно задул девятнадцать массивных свечей.
— О Король Жаб, — пробормотал он странным голосом. — Ты говоришь чистую правду, вот только имена ты путаешь. Нумедидес обратился в прах, а Туландра Ту будет править Западом с вечного трона, — если Отец Сет и Мать Кали научат своего верного сына, как заставить темные страницы Неизведанного открыть тайну вечной жизни...
Сухой голос витал в темной зале, — так шуршит чешуей змея, проползая по белым, высохшим костям мертвецов.