Явился в обитель, что выстроил сын Каушальи,

Владыка Летающих Ночью, обутый в сандальи,

С пучком, одеянье шафранного цвета носящий,

И с чашей — как брахман святой^{208}, подаянья просящий.

И зонт его круглый увидела Джанаки дева,

И посох тройчатый висел на плече его слева.

Под видом святого к царевне, оставленной в чаще,

Направился ракшасов раджа великоблестящий.

Без солнца и месяца в сумерки мрак надвигался —

Без Рамы и Лакшманы — Равана так приближался!

На Ситу он хищно взирал, как на Рохини — Раху.

Листвой шелестеть перестали деревья со страху.

Как прежде, не дул освежающий ветер в испуге,

Когда он украдкой к чужой подбирался супруге.

Годáвари быстрые волны замедлили разом

Теченье свое, за злодеем следя красноглазым,

Что, Рамы используя слабость, походкой неспешной,

Монахом одет, подступал, многогрешный, к безгрешной.

Царевна блистала звездой обольстительной, Читрой,

Вблизи пламенел грозновещей планетой^{209} Злохитрый.

Надев благочестья личину, был Десятиглавый

Похож на трясину, где выросли пышные травы^{210}.

Он молча взирал на прекрасную Рамы подругу,

Что ликом своим, как луна, освещала округу.

Пунцовые губы и щек бархатистых румянец

Узрел он, и белых зубов ослепительный глянец.

Рыданья и вопли красавицы, горем убитой,

К нему долетали из хижины, листьями крытой.

И слушал неправедный Равана, стоя снаружи,

Как в хижине плачет Митхилы царевна о муже.

К прекрасной, из желтого шелка носящей одежду,

Приблизился он, понапрасну питая надежду.

И, нищим прикинувшись, демонов грозный властитель,

В обличье смиренном, супруги чужой обольститель,

Не ракшас, но брахман достойный, читающий веду,

С Видехи царевной завел осторожно беседу.

Ее красоте несказанной дивился Злонравный:

«О дева! Тебе в трех мирах я не видывал равной!

Трепещет, как пруд соблазнительный, полный сиянья,

Твой стан упоительный в желтом шелку одеянья.

В гирлянде из лотосов нежных, ты блещешь похожей

На золото и серебро ослепительной кожей.

Открой, кто ты есть, луноликая, царственной стати?

Признайся, ты — страсти богиня, прекрасная Рати?

Ты — Лакшми иль Кирти? Иль, может, небесная дева?

Одно достоверно — что ты рождена не из чрева!

Прекрасные острые ровные зубы невинно

Сверкают своей белизной, словно почки жасмина.

От слез покраснели глазные белки, но зеницы

Огромных очей, пламенея, глядят сквозь ресницы.

О дева с округлыми бедрами, сладостным станом,

С обличьем, как плод наливной, бархатистым, румяным,

С чарующим смехом, с грудями, прижатыми тесно

Друг к дружке, что жемчуг отборный украсил чудесно!

Похитили сердце мое миловидность и нега.

Так волны уносят обломки размытого брега.

Доселе супруги богов и людей не имели

Столь дивных кудрей, столь упругих грудей не имели.

Не знали жилицы небес и Куберы служанки^{211}

Столь гибкого стана и гордой сверх меры осанки.

Три мира — небесный, земной и подземный — доныне

Не видели равной тебе красотою богини!

Но если такая, как ты, в трех мирах не блистала,

Тебе обретаться в дремучих лесах не пристало.

Охотятся ракшасы в чаще, не зная пощады,

А ты рождена для дворцов, для садовой прохлады,

Роскошных одежд, благовоний, алмазов, жемчужин,

И муж наилучший тебе, по достоинству, нужен.

Ответь, большеглазая, кто же с тобой, темнокудрой,

В родстве: богоравные мáруты, вáсу иль рудры?

Но здешняя чаща — Летающих Ночью обитель.

Откуда возьмется в окрестных лесах небожитель?

Не встретятся тут ни гандхарвы, ни слуги Куберы.

Лишь бродят свирепые тигры, гиены, пантеры.

Богиня, ужель не боишься опасных соседей —

Ни цапель зловещих, ни львов, ни волков, ни медведей.

Откуда ты? Чья ты? Не страшны ль тебе, луноликой,

Слоновьи самцы, что охвачены яростью дикой

И, жаждой любовной томимы, вступать в поединки

Готовы на каждой поляне лесной и тропинке?

Красавица, кто ты? Зачем пребывать ненаглядной

В лесу, где охотится ракшасов род плотоядный!»

С речами лукавыми демонов раджа злотворный

В обличье святого явился к жене безукорной.

Царевной Митхилы почтен был Великоблестящий,

Как дваждырожденный мудрец, подаянья просящий.