Топот, крики и волнение в городском парке постепенно утихли. Под вязами все еще стояла толпа людей, освещенная тусклым голубоватым светом далекого фонаря. Парковую лужайку начисто вытоптали. Утомленное молчание воцарилось среди людей; кое-кто не выдерживал и тайком уходил в темноту.

Майк понял, что все кончено. На него навалилась такая страшная усталость, словно он не спал несколько дней, но усталость эта была какая-то сонная, мягкая и приятная. Майк надвинул кепку на самые глаза и пошел прочь, однако напоследок еще раз оглянулся на сборище.

В центре толпы кто-то поджег свернутую в рулон газету и поднял над головой. Майк увидел, как пламя стало подниматься по ногам голого серого трупа, висящего на дереве. Ему показалось странным, что тела негров после смерти становятся такого синевато-серого цвета. Огонь осветил смотрящие вверх лица людей – молчаливых, неподвижных людей, которые не сводили глаз с повешенного.

Майк почувствовал легкое раздражение. Зачем они сжигают тело? Он повернулся к человеку, стоявшему рядом с ним в полумраке.

– Нехорошо это, – сказал он.

Человек ушел прочь, не ответив.

Газетный факел погас, и весь парк словно бы погрузился в полную темноту, а потом кто-то сразу поджег вторую газету и поднес ее к ногам трупа. Майк подошел к другому зеваке:

– Нехорошо это. Он ведь и так умер, зачем его жечь?

Второй хмыкнул, но взгляда от горящей газеты не отвел.

– Славно мы все провернули, – сказал он. – Сэкономили округу кучу денег и без адвокатишек все уладили.

– Это вы верно заметили, адвокатишек нам не надо, – кивнул Майк. – Да только сжигать его – нехорошо.

Человек продолжал глазеть на пламя.

– Но и вреда никому не будет.

Майк окинул взглядом происходящее и почувствовал в груди какое-то странное онемение. Ему больше не хотелось смотреть. Странно. На его глазах творились удивительные дела, о которых потом можно будет рассказывать друзьям и детям, но усталость притупила его восприятие, размыла картинку. Разум подсказывал ему, что он стал свидетелем ужасного и важного события, однако глаза и сердце говорили иначе: ничего особенного тут нет. Полчаса назад, когда Майк вопил вместе с толпой и пытался пробиться к веревке, чтобы помочь поднять тело, его грудь так распирало от восторга, что он заплакал. Теперь все умерло и казалось ненастоящим; толпа состояла из оцепеневших манекенов. В свете пламени лица людей были пустые и деревянные, и Майк ощутил эту же оцепенелость, оторванность от жизни в самом себе. Наконец он отвернулся и вышел из парка.

Как только Майк вырвался из толпы, его охватило холодное одиночество. Он быстро шагал по улице, жалея, что у него нет спутника. Широкая улица была пуста и казалась такой же ненастоящей, как парк. Чуть впереди выстроились в два ряда новенькие автомобили, сверкающие металлическим блеском в свете фонарей. Темные витрины магазина отражали желтые полночные шары.

В груди Майка проснулась легкая боль. Он пощупал себя пальцами: ныли мышцы. Тут Майк вспомнил, что оказался в первом ряду, когда негодующая толпа из сорока человек выломала тюремную дверь. Он очутился как бы в голове тарана, но толком ничего не почувствовал, а теперь даже у боли был тупой привкус одиночества.

Двумя кварталами дальше над тротуаром горела неоновая вывеска: «ПИВО». Майк поспешил к ней в надежде увидеть живых людей, услышать разговоры, лишь бы не слышать больше этой мертвой тишины, и хорошо бы среди посетителей бара не было линчевателей.

Однако в баре оказался только один человек, сам бармен – невысокий мужчина среднего возраста с печальными усами и выражением лица старой мудрой мыши, неопрятной и напуганной.

Он быстро кивнул вошедшему:

– Вы как будто спите на ходу.

Майк смерил его удивленным взглядом:

– Если честно, я так себя и чувствую. Словно сплю на ходу.

– Пропустите рюмочку, если хотите.

Майк помедлил.

– Нет… пить хочется. Дайте лучше пива… Вы там были?

Коротышка-бармен кивнул:

– Подоспел к самому концу. Когда его повесили, я поспешил сюда: подумал, будет много желающих промочить горло. Но, кроме вас, пока никого. Видно, я ошибся.

– Может, еще подойдут, – сказал Майк. – В парке осталось много народу, но они уже поостыли. Некоторые пытаются поджечь труп газетами… Нехорошо это.

– Скверно, – сказал бармен и дернул тонкими мышиными усиками.

Майк бросил в пиво немного сельдерейной соли и сделал большой глоток.

– Эх, хорошо! Вымотался я – страх.

Бармен перегнулся к нему через стойку, глаза у него блестели.

– А вы все с самого начала видели?.. И в тюрьме были?

Майк снова отпил и стал смотреть, как пузырьки воздуха поднимаются от кристаллов соли на дне стеклянной кружки.

– Да, я все видел. Дверь выламывал в первом ряду, а потом веревку помогал тянуть. Иногда гражданам приходится вершить правосудие своими руками. Хитрые адвокатишки любую сволочь оправдают.

Мышиная голова согласно кивнула:

– Ваша правда, черт возьми! Адвокаты кого угодно от суда спасут. Негр-то и впрямь был виноват.

– О чем речь! Говорят, признался даже.

Бармен снова пригнулся к стойке.

– А как все началось, мистер? Я-то к самому концу подоспел, да и то всего минутку побыл: кинулся открывать бар на случай, если кому захочется пива.

Майк осушил кружку, подвинул ее бармену и попросил наполнить.

– Ну, всем сразу было ясно, куда дело идет. Я сидел в баре напротив тюрьмы. Весь день там проторчал, а ближе к вечеру вошел один малый и говорит: «Чего мы ждем?» И мы пошли к тюрьме, а с нами еще целая толпа, и еще. Мы все встали у дверей и давай орать. Вышел шериф, произнес речь, но мы его освистали, а какой-то малый с винтовкой пальнул по фонарям. Остальные тут же бросились ломать двери. Шериф не стал нам мешать: он ведь не дурак стрелять по честным людям ради какого-то негра.

– Да и выборы на носу, – вставил бармен.

– В общем, шериф стал вопить: «Только не перепутайте, ради бога, не перепутайте! Он в четвертой камере!» Жалкое было зрелище, если честно. Остальные заключенные до смерти перепугались. Я таких испуганных лиц никогда не видел.

Бармен взволнованно налил себе стаканчик виски и залпом выпил.

– Что ж, я их понимаю. Посадили тебя на месяц за хулиганство, а тут линчеватели пришли. Кто угодно испугается, что они не того сцапают.

– Вот и я говорю. Жалкое зрелище. Ну, подбежали мы к камере с негром, а он глаза закрыл и стоит неподвижно. Кто-то еще ударил, он упал, но сумел подняться, а потом уж на него всей гурьбой налетели, и он ударился головой о каменный пол. – Майк прислонился к стойке и стал стучать пальцем по лакированному дереву. – Точно судить не берусь, но, думаю, от этого удара он и помер. Я помогал его раздевать, а он даже не шелохнулся и в петле ни разу не дернулся. Да, сэр, он умер еще в камере, когда ударился головой об пол.

– Ну, умер да умер – это главное.

– Нет уж, все надо делать правильно. Он должен был получить сполна. – Майк залез в карман и достал клочок синей джинсовой ткани. – Это от его штанов.

Бармен присмотрелся к клочку и вдруг вскинул голову.

– Продайте за доллар!

– Эге, нет уж!

– Ладно, два доллара за половинку.

Майк подозрительно уставился на бармена:

– Да на что он вам?

– Ну-ка, давайте сюда кружку! Угощаю. Я пришпилю этот клочок к стенке, а снизу маленькую карточку – мол, что это да откуда. Посетителям такое нравится.

Майк достал карманный нож, раскромсал клочок джинсовой ткани надвое и взял у бармена два серебряных доллара.

– Я знаю одного малого, который такие карточки печатает. Он каждый день сюда заходит. Попрошу его сделать мне карточку и повешу на стенку. – Бармен насторожился. – Как думаете, шериф кого-нибудь арестует?

– Еще чего! Не будет он ввязываться в неприятности почем зря. В сегодняшней толпе было много избирателей. Как только они разойдутся, шериф снимет негра с дерева и сам все уберет.

Бармен посмотрел на дверь:

– Похоже, желающих пропустить кружечку так и не нашлось. Поздно уже.

– Да, пойду домой, пожалуй. Устал очень.

– Если вам на юг, я закрою бар и пройдусь с вами. Я живу на Южной Восьмой.

– Так это всего в двух кварталах от моего дома! Вы небось каждый день мимо него ходите, я на Южной Шестой живу. Странно, что мы раньше не виделись.

Бармен сполоснул кружку Майка, снял длинный фартук, надел шляпу и пальто, выключил красную неоновую вывеску и погасил свет в баре. Минуту-другую они с Майком постояли на тротуаре, глядя в сторону парка. Город молчал. Из парка не доносилось ни звука. В квартале от них, освещая фонариком витрины, прошел полицейский.

– Видите? – спросил Майк. – Как будто ничего и не случилось.

– Что ж, если ребятам захочется пива, пусть поищут другое заведение.

– Вот и я говорю, – кивнул Майк.

Они прошли по пустой улице и свернули на юг, покидая деловой район города.

– Меня зовут Уэлч, – сказал бармен. – Я сюда всего пару лет назад переехал.

На Майка вновь навалилось одиночество.

– Странно… – протянул он. – Я родился в этом городе, в том же самом доме, где сейчас живу. У меня есть жена, но детей нет. Мы оба местные. Все нас знают.

Они прошли еще несколько кварталов. Магазины остались позади, и теперь вдоль дороги стояли аккуратные домики с пышными зелеными садами и подстриженными лужайками. Высокие деревья отбрасывали на тротуар кружевные тени. Мимо прошли, обнюхивая друг друга, две собаки.

Уэлч тихо сказал:

– Интересно… какой он был человек… ну, негр этот?..

Майк ответил из глубин своего одиночества:

– Во всех газетах писали, что он негодяй и преступник. Я все прочитал, и везде писали одно и то же.

– Да я тоже читал, но все-таки интересно, какой он был на самом деле. У меня есть знакомые негры… очень славные люди.

Майк посмотрел на него и сердито выпалил:

– Так и у меня есть! Я часто работаю с неграми, и они ничем не хуже любого белого. Но они же не преступники!

От такого негодования Уэлч ненадолго замолк. А потом спросил:

– Так вы… не успели понять, какой он человек?

– Нет… Он просто стоял на месте, стиснув губы и закрыв глаза, а руки вытянул вдоль боков. Потом один из наших его ударил. Думаю, он был уже на том свете, когда его выносили.

Уэлч бочком подкрался поближе к Майку.

– Красивые тут садики. Небось дорого за ними ухаживать. – Он подошел еще ближе, так что случайно задел его плечом. – Я ведь никогда не участвовал в линчевании. А как себя чувствуешь… ну, потом?

Майк отшатнулся.

– Никак. – Он опустил голову и ускорил шаг. Коротышке-бармену пришлось чуть ли не бежать, чтобы поспевать за ним. Фонарей на улицах стало меньше, и Майк, почувствовав себя в безопасности, не выдержал и затараторил: – Когда все кончено, на тебя наваливается жуткая усталость. Того и гляди отключишься, но это приятное чувство. Как будто потрудился на славу, устал и хочешь спать. – Он замедлил шаг. – Смотри, вон свет горит на кухне. Это мой дом. Жена дожидается. – Он шагнул к своему небольшому домику.

Уэлч неуверенно остановился рядом.

– Приходите в бар, если захотите пропустить кружечку… или рюмку. Мы открыты до полуночи. Я друзей не обижаю. – И он поспешил прочь, словно дряхлая мышь.

– Спокойной ночи! – крикнул ему вслед Майк.

Он обошел дом сбоку и вошел через черный ход. Его худая вздорная жена сидела у открытой газовой печки и грелась. Завидев Майка на пороге, она бросила на него укоризненный взгляд, а потом изумленно распахнула глаза и хрипло закричала:

– Да ты никак с женщиной был! Кто она?!

Майк рассмеялся.

– Тоже мне, всезнайка нашлась! С каких это пор ты такая умная? И с чего ты вообще взяла, что я был с женщиной?

– Думаешь, я по твоему лицу не вижу?! – яростно выпалила она.

– Что ж, – сказал Майк, – раз ты такая догадливая, ничего я тебе не расскажу. Утром все прочитаешь в газете.

В ее негодующий взгляд закралось сомнение.

– Негра линчевали? – спросила она. – Весь город только об этом и судачит.

– Сама узнавай, раз такая умная. Я тебе ничего не скажу.

Он вышел из кухни и отправился в ванную. На стене висело маленькое зеркало. Майк снял кепку и посмотрел на свое лицо. «Бог мой, а ведь она права! – подумал он. – Именно так я себя и чувствую».