Деревня Лома стоит на вершине невысокого круглого холма, который вздымается подобно острову над долиной Салинас в центральной Калифорнии. К северу и востоку от деревни тянутся черные камышовые болота, но на юге топь осушили, и на этом сказочно плодородном черноземе стали выращивать огромную цветную капусту и салат.

Во владельцах северных топей тут же проснулась зависть. Они объединились и открыли собственное предприятие по освоению болота. Я работаю на компанию, которую они подрядили для прокладки дренажной траншеи. Мы привезли плавучую землечерпалку, собрали ее и начали проедать в болотной жиже канал, который сразу заполнялся водой.

Какое-то время я жил в плавучем спальном бараке для рабочих, но вскоре москиты, роящиеся над землечерпалкой, и тяжелый смрадный дух, который каждый вечер поднимался над болотом, погнали меня в Лому – я снял небольшую, до ужаса мрачную меблированную комнату в пансионате миссис Рац. Можно было подыскать что-то получше, но миссис Рац я мог со спокойным сердцем доверить свою почту, а в холодной пустой комнате я только спал: кормили меня на работе.

В Ломе живет не больше двухсот человек. На самой вершине холма стоит методистская церковь: ее шпиль видно за многие мили. Две бакалейные лавки, одна скобяная, древнее здание масонской ложи и бар «Буффало» – других общественных мест в деревне нет. На склонах холма расположились деревянные домики жителей, а на плодородных южных землях стоят имения землевладельцев: их небольшие дворики со всех сторон защищены от могучих ветров высокими подстриженными кипарисами.

Вечерами в Ломе было совершенно нечем заняться, разве что сходить в салун – старинное дощатое здание со створчатыми дверями и широким деревянным навесом. Ни «сухой закон», ни его отмена никак не сказались на работе этого заведения, его посетителях или качестве виски. Каждый житель Ломы мужского пола старше пятнадцати лет хотя бы раз за вечер заходил в салун, выпивал, перекидывался словечком со знакомыми и шел домой.

Толстяк Карл – хозяин салуна и по совместительству бармен – встречал каждого посетителя хмурым флегматичным взглядом, который тем не менее вызывал исключительно теплые чувства. Выражение лица у него было кислое, тон – откровенно враждебный, и все-таки… Не знаю, как ему это удавалось. Знаю только, что кислая мина Толстяка Карла и его нетерпеливое: «Ну, чего налить?» – грели мне душу. Он всегда задавал этот вопрос, хотя подавал только виски – причем виски одного сорта. Несколько раз я видел, как он мрачно отказывал приезжим, просившим выжать в стакан каплю лимонного сока. Толстяку Карлу было не до баловства. Он ходил по бару, подпоясанный большим полотенцем, и полировал мытые стаканы. Дощатый пол салуна был посыпан опилками, барную стойку заменял старый магазинный прилавок, а стулья были твердые и неудобные. Единственным украшением салуна служили рекламные плакаты, карточки и объявления, пришпиленные к стене кандидатами в окружной совет, торговцами и аукционистами. Многие висели здесь с незапамятных времен: например, карточка шерифа Риттала все еще призывала к его переизбранию, хотя сам шериф уже семь лет как преставился.

Бар «Буффало» был гнусным заведением даже на мой вкус, но когда ты шагаешь вечером домой по дощатым тротуарам, длинные грязные флаги вонючего тумана хлещут тебя по лицу и ты распахиваешь створчатые двери салуна, видишь пьющих там людей, а навстречу тебе выходит Толстяк Карл, впечатление заметно меняется. Тебя манит туда снова и снова.

В каком-нибудь углу непременно резались в самый безобидный покер. Тимоти Рац, муж моей хозяйки, играл в солитер и без конца жульничал, потому что позволял себе выпить только в том случае, если пасьянс сойдется. На моей памяти он раскладывал его по пять раз кряду. Выиграв, Тимоти аккуратно собирал колоду, вставал и вальяжно направлялся к стойке. Толстяк Карл, уже почти наполнив стакан виски, неизменно спрашивал:

– Ну, чего налить?

– Виски, – серьезно отвечал Тимоти.

В длинном зале салуна собирались фермеры и жители деревни: одни сидели на жестких неудобных стульях, другие вставали за стойку. Изо дня в день стены оглашало тихое монотонное бормотание, и только во время выборов или важных боксерских матчей кто-нибудь позволял себе громко высказать мнение.

Я покидал бар с большой неохотой: выходил, прислушивался к гулу дизельного двигателя на болоте и лязгу землечерпалки, а потом шел в свою мрачную комнатушку у миссис Рац.

Вскоре после приезда в Лому мне чудом удалось познакомиться с местной красавицей, наполовину мексиканкой Мэй Ромеро. Иногда я прогуливался с ней по южному склону холма, пока вонючий туман не загонял нас обратно в город. Проводив Мэй до дома, я ненадолго заглядывал в «Буффало».

Как-то раз я сидел в баре и болтал с Алексом Хартнеллом, владельцем небольшой фермы к югу от деревни. Мы обсуждали ловлю черного окуня, как вдруг створчатые двери салуна распахнулись и затворились вновь, а посетители замолчали. Алекс пихнул меня в бок и прошептал:

– Это Джонни-Медведь.

Я оглянулся.

Прозвище описывает его куда красноречивее, чем я. Он был похож на огромного, глупого, улыбчивого медведя. Черная лохматая голова покачивалась туда-сюда на вытянутой вперед шее, длинные руки безвольно висели, – складывалось впечатление, что ходит он вообще-то на четвереньках, а на ноги встал, просто чтобы потешить публику. Ноги у него были короткие и кривые, с диковинными квадратными ступнями – не увечными и не изуродованными, но совершенно квадратными, одинаковыми в ширину и длину. Джонни был одет в джинсовый костюм, но ходил босиком. Он стоял в дверях, подергивая руками, как слабоумный. На его лице царила широченная глупая улыбка. И тут он шагнул вперед: бесшумно и легко, словно ночной зверь на охоте. Он двигался не как человек, а как животное. У бара Джонни остановился, обвел блестящими глазами всех посетителей и спросил:

– Виски?

Жители Ломы не любят угощать. Один может купить другому выпить, но только если уверен, что ему сразу ответят тем же. Поэтому я очень удивился, когда один из посетителей молча положил на прилавок монету. Толстяк Карл плеснул в стакан виски, чудище его взяло и мигом проглотило.

– Что за черт… – вырвалось у меня, но Алекс тут же шикнул и пихнул меня в бок.

Тут началось удивительное представление: Джонни-Медведь вернулся к двери и стал крадучись идти обратно. Посреди комнаты он лег на живот, и из его горла зазвучал очень знакомый голос:

– Но вы слишком красивы для этой грязной деревушки.

Голос изменился, стал мягче и приобрел едва заметный акцент:

– Скажете тоже!

Я чуть не упал в обморок, ей-богу. Кровь ударила мне в голову, я покраснел как рак. Из горла Джонни-Медведя шел мой голос – те же слова, та же интонация. А потом голос Мэй Ромеро – точь-в-точь. Если бы я не видел этого скорчившегося на полу человека, я бы окликнул ее. Между тем беседа продолжалась. Как же глупо звучат шаблонные комплименты, когда слышишь их из чужих уст! Джонни-Медведь не умолкал – вернее сказать, не умолкал я. Он говорил и издавал все сопутствующие звуки. Посетители бара начали отворачиваться от Джонни и, ухмыляясь, коситься на меня. Я ничего не мог поделать. Попытайся я заткнуть ему рот – начнется драка. Джонни-Медведь поведал всем о том, что случилось между мной и Мэй Ромеро – до самого конца. Я мысленно порадовался, что у Мэй нет братьев. Но какие же нелепые, неискренние, глупые слова срывались с губ Джонни! Наконец он встал, по-прежнему улыбаясь, и вновь обратился к публике с просьбой:

– Виски?

Посетители бара решили сжалиться надо мной. Они отвернулись и непринужденно заговорили о своем. Джонни-Медведь отошел в дальний угол комнаты, забрался под круглый карточный столик, свернулся калачиком, будто собака, и уснул.

Алекс Хартнелл сочувственно посмотрел на меня:

– Ты, что ли, первый раз его видишь?

– Да. Черт, кто он такой?

Алекс не ответил на мой вопрос, но заметил:

– Если ты волнуешься за репутацию Мэй, не волнуйся. Джонни-Медведь следит за ней не впервые.

– Но как он умудрился нас подслушать? Я его не видел.

– Никто не видит и не слышит Джонни-Медведя, когда он выходит на охоту. Он движется так, словно не движется вовсе. Знаешь, что делают наши молодые парни, когда идут гулять с девушками? Берут с собой собаку. Собаки боятся Джонни и чуют его за милю.

– Господи! Эти голоса…

Алекс кивнул:

– Знаю. Мы однажды даже написали письмо в университет. Приехал молодой ученый, осмотрел Джонни и рассказал нам про Слепого Тома. Слышал о таком?

– Слепой Том… Это чернокожий пианист-то? Да, слышал.

– Ну так вот, Слепой Том тоже был слабоумным. Он и говорить-то толком не умел, зато на пианино мог в два счета сыграть любую музыку, даже самую сложную. Для него играли виртуозы: он повторял не только ноты, но и манеру игры. Они нарочно делали ошибки, чтобы его подловить, и он повторял ошибки. Слепой Том как будто фотографировал их игру – в мельчайших подробностях. Так вот, тот ученый сказал, что наш Джонни-Медведь такой же, только фотографирует не музыку, а слова и голоса. Он прочел Джонни длинный текст на греческом – и тот повторил его в точности до звука. Он не понимает, что говорит, просто попугайничает. Врать у него ума не хватает – поэтому все, что мы от него слышим, происходило на самом деле.

– Но зачем он это делает? Почему ему так интересно подслушивать людей, если он все равно ничего не понимает?

Алекс скрутил папиросу и закурил.

– Не понимает, а виски любит. Он сообразил, что когда постоит под окнами да послушает, а потом придет сюда и все повторит, кто-нибудь обязательно нальет ему виски. Иногда он подслушивает трепотню миссис Рац в магазине или ссоры Джерри Ноланда с матерью, но за это его никто не угощает.

– Странно, что его до сих пор не пристрелили. Ходит под окнами, подглядывает…

Алекс стряхнул пепел.

– Многие пытались, но Джонни-Медведя невозможно ни увидеть, ни услышать, а уж тем более поймать. Все жители деревни держат окна закрытыми, и все равно говорить приходится шепотом – если, конечно, не хочешь, чтобы Джонни потом все выложил в баре. Тебе еще повезло, что было темно. Если б он вас увидел, то принялся бы повторять и ваши действия. Какие он корчит гримасы, изображая лицо молоденькой девушки… Брр, жуткое зрелище!

Я посмотрел на спящее под столом чудище. Джонни-Медведь лежал лицом к стенке. Свет падал на его лохматую черную голову. Вдруг на нее села муха и – клянусь! – вся голова дрогнула, как у лошади или коровы, когда на них садится овод. Муха улетела. Я тоже вздрогнул – всем телом.

Разговоры вернулись в прежнее монотонное русло. Толстяк Карл последние десять минут натирал полотенцем один стакан. Несколько человек рядом с нами обсуждали собачьи и петушиные бои, а потом переключились на корриду.

Тут Алекс сказал:

– Давай еще выпьем.

Мы подошли к прилавку. Толстяк Карл выставил два пустых стакана.

– Ну, чего налить?

Мы промолчали. Карл плеснул нам коричневого виски, мрачно посмотрел на меня и вдруг подмигнул толстым, мясистым веком. Не знаю почему, но мне это польстило. Карл кивнул на карточный столик:

– Как он вас, а?

Я подмигнул в ответ и попытался ответить таким же шутливым тоном:

– В другой раз возьму с собой собаку.

Мы выпили виски и вернулись за столик. Тимоти Рац разложил пасьянс и вальяжной походкой направился к бару.

Я снова посмотрел на стол, под которым развалился Джонни. Теперь он лежал на животе, а его глупое улыбающееся лицо было обращено в зал. Лохматая голова дернулась, он осмотрелся по сторонам, точно медведь, решивший вылезти из берлоги, выполз из-под стола и встал. Во всех его движениях было что-то сверхъестественное: несмотря на физические недостатки и уродство, двигался он легко и непринужденно.

Улыбаясь всем вокруг, Джонни-Медведь подкрался к бару и повторил свою настойчивую просьбу:

– Виски? Виски?

Это было похоже на птичий клич. Не знаю, какой именно птицы, но я точно где-то это слышал: две ноты, пониже и повыше, звучащие снова и снова.

– Виски? Виски?

Разговоры опять стихли, но монету никто не положил. Джонни жалобно улыбнулся:

– Виски?

Тогда он попытался подмаслить публику. Из его горла вырвался яростный женский голос:

– Я же говорю, там были сплошные кости! Двадцать центов за фунт – и половина костей!

Затем прозвучал мужской голос:

– Да, мэм… Я не знал, простите. Отрежу вам колбасы.

Джонни огляделся:

– Виски?

По-прежнему никто не желал его угощать. Джонни вышел на середину зала и припал к полу.

– Что он делает? – прошептал я.

– Ш-ш. Смотрит в окно, – ответил Алекс. – Слушай!

Раздался женский голос – холодный и уверенный, чеканящий слова:

– Ничего не понимаю. Человек ты или животное? Я бы ни за что не поверила, если б не увидела своими глазами.

Ей ответил другой женский голос, тихий и хриплый, полный горя:

– Может, и животное! Ничего не могу с собой поделать. Ничего!

– А придется, – оборвал ее первый голос. – Ох, лучше б ты умерла!

С толстых улыбающихся губ Джонни-Медведя стали срываться приглушенные рыдания. Я посмотрел на Алекса. Он сидел прямо, не шевелясь, и смотрел на Джонни не моргая. Я хотел было что-то спросить, но он жестом велел мне помалкивать. Я осмотрелся. Все посетители напряженно слушали. Рыдания замолкли.

– Разве тебе никогда этого не хотелось, Эмалин?

Услышав имя, Алекс охнул. Холодный голос отчеканил:

– Разумеется, нет.

– Даже по ночам? Вообще… никогда?

– Если бы и захотелось, – ответил холодный голос, – я бы сразу убила в себе это желание. А теперь прекрати ныть, Эми, я не собираюсь слушать твои причитания. Если не можешь совладать с собой, я попрошу выписать тебе успокоительное. Ступай и помолись.

Джонни-Медведь улыбнулся:

– Виски?

Не сговариваясь, к стойке подошли два человека, и каждый положил по монете. Толстяк Карл налил два стакана, Джонни выпил их по очереди, и Карл налил еще. Все поняли, что спектакль Джонни задел его за живое: в баре «Буффало» за счет заведения никому не наливали. Джонни-Медведь улыбнулся присутствующим и той же крадущейся поступью вышел на улицу. Двери медленно, беззвучно затворились.

После его ухода никто не заговорил. Все как будто с трудом переваривали услышанное, а потом стали по очереди уходить: затворяющиеся двери заносили в бар маленькие облачка пахучего тумана. Алекс тоже встал и направился к выходу, я пошел за ним.

Ночь пропиталась вонючим туманом. Он будто бы льнул к зданиям и свободными руками хватал воздух. Я ускорил шаг и нагнал Алекса.

– Что стряслось? – спросил я. – Почему все ушли?

Он молчал, и мне стало казаться, что он никогда не ответит. Но Алекс вдруг остановился и посмотрел на меня.

– Вот черт! Понимаешь, в каждом городе есть свои аристократы, эдакая… ну, семья без страха и упрека. Эмалин и Эми Хокинс – наши аристократы, славные пожилые тетушки, очень добрые люди. Их отец был конгрессменом. Напрасно Джонни-Медведь их подслушивал. Ох, да они ведь его кормят! А те люди зря угостили его виски. Теперь он от дома сестер Хокинс ни на шаг… Теперь он знает, что ему всегда за это нальют.

– Они твои родственницы? – спросил я.

– Нет, но… они не такие, как все. Мы соседи. Они сдают землю в аренду каким-то китайцам… Понимаешь, это трудно объяснить. Сестры Хокинс – вроде символа. Они олицетворяют собой все самое лучшее в людях. Их мы приводим в пример своим детям…

– Ну и что ж, – возразил я, – разве Джонни выдал какую-то страшную тайну?

– Не знаю. Я не понимаю, что все это значит. И в то же время понимаю… Ох! Ладно, ступай домой. Я сегодня без машины, пойду пешком. – Он развернулся и поспешил скрыться в медленно клубящемся тумане.

Я зашагал к пансиону миссис Рац. С болота доносилось бормотание дизельного двигателя и лязг огромной стальной пасти, проедающей траншею в болотной жиже. То был вечер субботы. В воскресенье утром землечерпалку должны были остановить и дать ей отдых до полуночи. По звуку я понял, что работает она исправно. Поднявшись по узкой лестнице в свою комнату, я, не гася свет, лег в постель и уставился на обои с блеклым цветочным узором. Мне вспомнились женские голоса, которыми говорил Джонни-Медведь. Ведь это были настоящие, живые голоса, а не пародия… Я представил себе их обладательниц: сухую чопорную Эмалин и заплаканное, искаженное горем лицо Эми. Что же причинило ей столько боли? Только ли одиночество незамужней женщины средних лет? Это казалось мне маловероятным, уж слишком много страха было в ее голосе. Я уснул с включенным светом, и мне пришлось встать среди ночи, чтобы его выключить.

Около восьми утра я пошел к землечерпалке. Рабочие наматывали на барабаны новый кабель и скручивали старый, износившийся. Я последил за их работой и примерно в одиннадцать вернулся в Лому. Перед пансионом миссис Рац стоял легковой «форд» Алекса Хартнелла. Он крикнул:

– Я как раз собирался заехать за тобой на болото! Утром забил пару куриц и решил, что ты поможешь мне с ними расправиться.

Я с радостью согласился. Повар у нас был хороший – толстый и бледный, как тесто, – но в последнее время он почему-то нравился мне все меньше. Он курил кубинские сигареты, вставляя их в бамбуковый мундштук. Я терпеть не мог, как по утрам у него дрожали и подергивались пальцы. Руки у повара были чистые, тут надо отдать ему должное, но всегда обсыпаны мукой, точно руки мельника или тельце у моли. Раньше я никогда не понимал, почему ночных мотыльков у нас называют мельниками, а теперь вот понял.

Словом, я сел в машину Алекса, и мы поехали вниз, на плодородные юго-западные земли. Солнце ярко светило на чернозем. Когда я был маленьким, один соседский мальчишка-католик сказал мне, что по воскресеньям всегда бывает солнце – хоть на минутку да выглянет, – потому что это Божий день. С тех пор меня так и подмывает проверить его теорию.

Алекс прокричал:

– Помнишь про сестер Хокинс?

– Конечно, как не помнить.

Он показал пальцем вперед:

– Вон их дом!

Самого дома было практически не видно за высокой изгородью из кипарисов. Наверняка внутри притаился и небольшой садик, но из-за верхушек деревьев выглядывали только крыша особняка и верхняя часть окон. Стены были бежевые, а отделка темно-коричневая – так в Калифорнии обычно красят железнодорожные вокзалы и школы. Пройти сквозь кипарисовую изгородь можно было через две калитки, спереди и сбоку от дома, а за ним, позади изгороди, стоял амбар. Ровно подстриженные кипарисы образовывали настоящую стену, невероятно толстую и прочную.

– Они защищают от ветра! – прокричал Алекс сквозь рев мотора.

– Но не от Джонни-Медведя.

Тень пробежала по его лицу. Он махнул рукой на белое квадратное здание посреди поля:

– Там живут китайцы-издольщики. Настоящие работяги, мне б таких!

В эту секунду из-за угла дома на дорогу вышла лошадь, запряженная в легкую двухместную коляску. Серая кляча была уже старая, но ухоженная, да и чистая коляска блестела на солнышке. На шорах красовались большие серебряные буквы «Х». Вот только мартингал – повод, идущий от узды к подпруге, – показался мне чересчур коротким для такой старой клячи.

Алекс крикнул:

– А вот и они! В церковь едут!

Мы сняли шляпы и почтительно кивнули проезжавшим мимо женщинам, а те чопорно кивнули в ответ. Я успел хорошенько их рассмотреть. Сказать, что я был потрясен – ничего не сказать. Они выглядели почти точь-в-точь так, как я их представил. Дар Джонни-Медведя оказался куда сложнее: он мог не только говорить голосами других людей, но и рисовать в воображении слушателя их облик. Я сразу понял, кто из двух женщин Эмалин, а кто Эми. Ясные уверенные глаза, острый волевой подбородок, безупречные, словно алмазом вырезанные губы, сухое и прямое тело – то была, несомненно, Эмалин. Сестра одновременно и походила на нее, и нет: ее черты были мягкими, глаза теплыми, губы полными, а грудь пышной. Если рот Эмалин был тонкой ниточкой от природы, то Эми нарочно поджимала губы. Эмалин выглядела на пятьдесят или пятьдесят пять, Эми – лет на десять младше. За все свое пребывание в Ломе я видел их всего раз, больше такой возможности не представилось. Странно, но меня до сих пор не покидает ощущение, что этих двух женщин я знаю лучше всего на свете.

– Теперь понимаешь, что я имел в виду под аристократами? – крикнул Алекс.

Я кивнул. Это сразу бросалось в глаза. Любое общество чувствует себя… спокойно, когда рядом такие женщины. А в Ломе – с ее туманами и огромным, страшным как смертный грех болотом – сестры Хокинс и вовсе были необходимы. Неизвестно, до чего могли дойти местные жители, если бы не окружавшие сестер спокойствие и присутствие духа.

Ужин вышел на славу. Сестра Алекса поджарила курицу в сливочном масле и вообще приготовила все как нельзя лучше, так что я проникся еще большим недоверием и неприязнью к нашему повару. Мы сидели за обеденным столом и пили отменное бренди.

– Не понимаю, зачем ты ходишь в «Буффало», – сказал я. – Виски там хуже некуда…

– Знаю, – кивнул Алекс. – Но «Буффало» – это душа Ломы. Наша газета, театр и клуб.

Он был совершенно прав. Настолько прав, что нам обоим стало ясно: когда Алекс заведет машину и повезет меня домой, мы непременно заскочим на часок в «Буффало».

Мы уже почти доехали до деревни, когда вдалеке показались тусклые фары другого автомобиля. Алекс встал поперек дороги и заглушил мотор.

– Это доктор Холмс, – пояснил он.

Встречной машине пришлось остановиться, потому что нас было не объехать.

– Здравствуйте, док! – крикнул Алекс. – Когда найдется минутка, не заедете ли к моей сестрице? У нее какая-то шишка на шее вскочила.

Доктор Холмс ответил:

– Ладно, Алекс! Я заеду и осмотрю ее. А сейчас пропусти, будь добр, я тороплюсь!

Алекс на этом не успокоился:

– А кто заболел, док?

– Да у мисс Эми припадок случился! Мисс Эмалин просила приехать как можно скорее. Освободи дорогу, пожалуйста.

Алекс отъехал и пропустил доктора вперед. Мы поехали дальше. Я уже хотел заметить, какой ясный нынче вечер, но посмотрел вперед и увидел клубы тумана, наползающие на холм с болота подобно стаду улиток. «Форд», вздрогнув, затормозил у дверей бара. Мы вошли внутрь.

Толстяк Карл встал нам навстречу, натирая полотенцем стакан, и потянулся за бутылкой.

– Ну, чего налить?

– Виски.

На мгновение мне показалась, что его губы растянулись в легкой улыбке. Народу в баре собралось много: пришли все мои работники, кроме повара. Он, верно, сидел у себя в каморке и курил через мундштук кубинские сигареты. Пить он не пил, и уже одно это вызывало подозрения. Два рабочих, инженер и три машиниста сидели за столиком и громко спорили о прокладке траншеи. Недаром говорится в старинной поговорке лесорубов: «В лесу одни бабы на уме, а в борделе – лес».

«Буффало» – самый спокойный из баров, какие мне доводилось видеть в жизни. Здесь никогда не дрались, особо не пели и не жульничали. Мрачный зловещий взгляд Толстяка Карла каким-то чудом превращал распитие алкогольных напитков в спокойное и благообразное занятие. За одним из круглых столиков раскладывал пасьянс Тимоти Рац. Мы с Алексом выпили по одной и, поскольку свободных стульев не было, остались за стойкой – болтать о спорте, торговле и приключениях, настоящих и выдуманных. Словом, самый обыкновенный разговор двух приятелей в баре. Время от времени мы покупали себе выпить и просидели так, наверное, часа два. Алекс уже сказал, что собирается домой, да и мне хотелось отдохнуть. Работники землечерпалки тоже ушли: в полночь у них начиналась новая смена.

И тут двери бара медленно отворились: через порог, покачивая длинными руками и кивая огромной лохматой головой, шагнул Джонни-Медведь. Его квадратные ноги ступали бесшумно, точно кошачьи лапы.

– Виски? – прощебетал он.

Никто не откликнулся. Тогда Джонни стал предлагать товар: лег на живот, как делал это в прошлый раз, и принялся издавать мелодичные гнусавые звуки. Я сразу догадался, что это китайский язык. Потом те же слова повторил кто-то другой, только медленнее и не так гнусаво. Джонни-Медведь поднял голову:

– Виски?

Он легко встал на ноги. Я был заинтригован, мне хотелось увидеть представление. Я положил на стойку монету. Джонни одним махом выпил свое виски, и уже в следующую секунду я пожалел о том, что натворил. Джонни вышел на середину комнаты и принял свою фирменную позу «у окна». Я боялся смотреть на Алекса.

Раздался холодный голос Эмалин:

– Она здесь, доктор.

Я зажмурился, чтобы не видеть Джонни-Медведя, и он тут же пропал: перед моими глазами стоял образ Эмалин Хокинс.

Мне уже приходилось слышать голос врача, когда мы повстречались на дороге, и именно этот голос сейчас произнес:

– Говорите… она потеряла сознание?

– Да, доктор.

Ненадолго воцарилась тишина, а потом врач очень тихо сказал:

– Почему она это сделала, Эмалин?

– Сделала что? – В холодном голосе послышалась угроза.

– Я ваш врач, Эмалин. Я лечил вашего отца. Вы должны рассказать мне все, как было. Думаете, я никогда не видел похожих следов на шее? Долго она провисела в петле?

На сей раз тишина висела долго, а потом из голоса Эмалин исчезли все холодные нотки. Она говорила тихо, почти шептала:

– Две или три минуты. Она ведь поправится, доктор?

– О да, со временем оклемается. Травма не очень серьезная. Но зачем она это сделала?

Ответивший ему голос был в сто раз холоднее прежнего:

– Понятия не имею, сэр.

– Вы имеете в виду, это не мое дело?

– Я говорю как есть, сэр.

Врач дал несколько рекомендаций по лечению и уходу за больной, посоветовал поить ее молоком с капелькой виски.

– Но прежде всего: будьте с ней поласковее. Это самое главное.

Голос Эмалин чуть дрогнул:

– Вы… вы ведь никому не расскажете?

– Я ваш врач, – прозвучал тихий ответ. – Разумеется, я никому не расскажу. И сегодня же вышлю вам снотворное.

– Виски?

Я открыл глаза. Передо мной стоял безобразный Джонни-Медведь и широко улыбался присутствующим.

Все пристыженно молчали. Толстяк Карл уперся взглядом в пол. Я с виноватым лицом повернулся к Алексу: ведь это действительно была моя вина.

– Я не думал, что он такое выкинет… Прости.

Я вышел на улицу и вернулся в свою мрачную комнатушку у миссис Рац. Там я открыл окно и посмотрел на клубящийся, пульсирующий туман. С далекого болота донеслись звуки заводящегося дизельного двигателя, а потом и лязганье огромного ковша, принявшегося за работу.

На следующее утро на нас свалилась целая куча забот и хлопот, как нередко бывает при строительных работах. Новый трос отчего-то порвался, ковш упал на понтон, и тот вместе со всей нашей работой ушел на восемь футов под воду. Мы врыли в болото анкерную сваю и стали вытягивать понтон из воды, но трос лопнул опять и начисто отхватил ноги одному из рабочих. Мы перевязали обрубки и отвезли рабочего в Салинас. А потом посыпалось: от занесенных тросом микробов у рабочего развилось заражение крови, а повар наконец оправдал мои опасения и попытался продать нашему инженеру баночку марихуаны. Словом, о покое можно было только мечтать. Прошло две недели, прежде чем мы установили новый понтон, наняли нового рабочего и сменили повара.

Мое знакомство с общественной жизнью Ломы на время прекратилось, но когда землечерпалка заработала и дизельный двигатель вновь уютно забормотал на болоте, я решил навестить Алекса Хартнелла. Проходя мимо дома сестер Хокинс, я заглянул внутрь сквозь калитку в кипарисовой изгороди. Дом, казалось, окружала кромешная тьма – ее усиливал тусклый свет в одном из окошек. В ту ночь дул легкий ветер, кативший по деревне клубы тумана, похожего на перекати-поле. Я то шел по чистой дороге, то вдруг исчезал в серой мгле, а вдалеке метались по полям огромные серебряные шары тумана. Мне почудилось, что во дворе сестер Хокинс кто-то стонет, а когда я вышел из тумана, в поле поспешно юркнул темный силуэт. По характерному шарканью я понял, что это китаец-рабочий в сандалиях. Китайцы едят чего-то такое, что можно поймать только ночью.

Алекс открыл дверь почти сразу. Вроде бы он был рад меня видеть, да и сестры дома не оказалось. Я сел поближе к печке, и он принес бутылку того отменного бренди.

– Слышал, у тебя большие неприятности, – сказал Алекс.

Я вкратце рассказал о последних событиях:

– Где-то даже исследования проводили: беда и впрямь не приходит одна. Они случаются по три, пять или семь зараз.

Алекс кивнул:

– Иногда мне тоже так кажется.

– Как поживают сестры Хокинс? – спросил я. – Мне сейчас померещилось, что возле их дома кто-то плакал.

Алекс, казалось, не хотел говорить об этом – и одновременно очень хотел.

– Я к ним заходил неделю назад. Мисс Эми плохо себя чувствовала, и я ее не видел. Только с мисс Эмалин поговорил… – Тут Алекс не выдержал и затараторил: – Слушай, что-то там неладное творится, какая-то чертовщина…

– Ты прямо как родственник о них печешься, – заметил я.

– Ну, их отец очень дружил с моим, а сестер мы с детства называли тетушкой Эми и тетушкой Эмалин. Они не способны на дурной поступок… Нам всем придется нелегко, если сестры Хокинс окажутся вовсе не сестрами Хокинс.

– Коллективное сознание? – спросил я.

– Их дом – символ безопасности! – воскликнул Алекс. – Ребенка там угостят пряником, а девушка всегда может получить добрый совет и поддержку. Да, они высокомерны, но они верят в добро! И живут так… словно честность – и впрямь лучшая политика, а добродетель – сама себе награда. Нам без них никак.

– Понимаю.

– Но мисс Эмалин сейчас борется с чем-то страшным, и… вряд ли она победит.

– В каком смысле?

– Да я и сам не знаю… Но мне очень хочется пристрелить Джонни-Медведя и бросить труп в болото. Ей-богу, я всерьез об этом думал.

– Да он же ни в чем не виноват! – возразил я. – Он же вроде автомата с музыкой, только монетой служит стакан виски.

Мы сменили тему, а через пару часов я отправился домой. Мне показалось, что туман так и льнет к кипарисовой изгороди вокруг дома Хокинсов, а серебряные шары медленно вплывают в калитки один за другим. Я улыбнулся: как же легко меняется человеческое восприятие, как запросто подстраивается под наши мысли… Свет в доме больше не горел.

Моя работа наконец вошла в нормальное русло. Большой ковш уверенно проедал в болоте траншею, да и все работники почувствовали перемены к лучшему. Новый повар так искусно им льстил, что они готовы были есть жареный цемент. Все-таки личность повара куда сильнее сказывается на душевном спокойствии рабочих, чем его кулинарные таланты.

Через пару дней после моего визита к Алексу я отправился в бар «Буффало»: прошел по дощатому настилу, волоча за собой клочья тумана, и шагнул внутрь. Толстяк Карл тут же поднялся мне навстречу и принялся натирать стакан, а я крикнул «Виски!», не дав ему задать коронный вопрос. Я взял стакан и сел на привычный неудобный стул. Алекса в баре не было. Тимоти Рац играл в солитер, и ему постоянно улыбалась удача. Он разложил пасьянс четыре раза подряд и после каждого непременно выпивал. Тем временем в баре собиралось все больше народу. И что бы мы все делали без «Буффало»?

Примерно в десять часов пришла страшная весть. Думая о таких вещах потом, никогда не удается припомнить, как именно все выяснилось. Кто-то входит, поднимается шепот, а в следующий миг все уже знают о случившемся в самых мелких подробностях. Мисс Эми покончила с собой. Кто принес эту новость? Не помню. Она повесилась. Обсуждали это не очень охотно, люди пытались свыкнуться со страшным известием. Оно не укладывалось в их картину мира. Посетители бара сбились в кучки и тихо беседовали.

Створчатые двери медленно растворились, и внутрь прокрался Джонни-Медведь: большая лохматая голова покачивалась, на лице царила та же глупая улыбка. Квадратные ноги бесшумно скользили по полу. Он огляделся по сторонам и прощебетал:

– Виски?

На сей раз правду захотелось узнать всем. Людям было стыдно за себя, но они всей душой желали знать, что случилось. Толстяк Карл налил Джонни виски. Тимоти Рац отложил карты и встал. Джонни-Медведь осушил стакан. Я закрыл глаза.

Врач резко и грубо спросил:

– Где она, Эмалин?

Ему ответил другой голос, и я слышал такое впервые: за бесчисленными слоями ледяного спокойствия и самообладания крылось страшное, безысходное горе. Эмалин говорила монотонным, нарочито равнодушным тоном, но в нем все равно звучало отчаяние:

– Здесь, доктор.

– Хм-м… – Долгое молчание. – Она висит уже давно.

– Я не знаю сколько, сэр.

– Почему она это сделала, Эмалин?

Опять монотонный голос:

– Не знаю… сэр.

Опять молчание, еще дольше прежнего.

– Хм-м, Эмалин, а вы знали, что она ждет ребенка?

Холодный голос дрогнул, раздался вздох и очень тихое:

– Да, доктор.

– Вы поэтому так долго не могли ее найти?.. Ах, Эмалин, простите, я не это имел в виду, бедняжка.

В голосе Эмалин зазвучало прежнее самообладание:

– Вы можете выписать свидетельство, не упоминая…

– Разумеется, разумеется. И с хозяином похоронного бюро я тоже поговорю, не волнуйтесь.

– Спасибо, доктор.

– Пойду сделаю несколько звонков. Вам сейчас нельзя оставаться одной. Давайте пройдем в другую комнату, Эмалин, я вам дам успокоительное…

– Виски? Виски для Джонни? – Опять улыбка и покачивающаяся голова. Толстяк Карл налил Джонни второй стакан, тот его выпил, свернулся клубком под столиком и заснул.

Все молчали. Несколько человек подошли к стойке и молча выложили монеты. Они выглядели потрясенными до глубины души, их привычный мир только что рухнул. Через несколько минут в тихий бар вошел Алекс.

– Ты уже слышал? – спросил он меня.

– Да.

– Этого я и боялся! – воскликнул он. – Помнишь наш недавний разговор? Этого я и боялся!

Я кивнул.

Алекс вытер глаза:

– Просто не верится.

Я уже хотел что-нибудь сказать, когда в углу что-то зашуршало, и из-под стола, точно барсук, выполз Джонни-Медведь. Он встал, подошел к бару и, выжидательно улыбнувшись Толстяку Карлу, спросил:

– Виски?

Тут на середину комнаты вышел Алекс и обратился ко всем присутствующим:

– Народ, послушайте! Это слишком далеко зашло. Хватит, пора положить этому конец.

Если он ждал возражений, то напрасно: все посетители дружно закивали.

– Виски для Джонни?

Алекс повернулся к дурачку:

– Постыдился бы! Мисс Эми кормила тебя и одевала. У тебя другой одежды-то и не было.

Джонни улыбнулся – «Виски для Джонни?» – и стал показывать свои фокусы. Кто-то напевно и гнусаво говорил по-китайски. Алекс обрадовался.

Но тут другой голос стал повторять эти же слова, только медленно и без гнусавости.

Я и глазом моргнуть не успел, как Алекс среагировал: его кулак врезался в лицо Джонни-Медведя.

– Я же сказал: хватит! – прокричал он.

Джонни кое-как удержался на ногах. Его губы были разбиты и кровоточили, но улыбка с лица не исчезла. Он двигался легко и непринужденно: его руки обхватили Алекса, точно щупальца анемоны. Алекс прогнулся назад. Я тут же подскочил и попытался выкрутить Джонни хотя бы одну руку, но даже не смог оторвать ее от Алекса. Тогда Толстяк Карл взял тяжеленную открывалку для бочек, ударил Джонни по голове и бил до тех пор, пока тот не обмяк и не рухнул на пол. Я подхватил Алекса и усадил на стул.

– Ты как?

– Нормально. Спину вывихнул, кажется. Ничего, заживет.

– Ты на «форде» приехал? Давай я отвезу тебя домой.

Ни Алекс, ни я даже не взглянули на дом сестер Хокинс, когда проезжали мимо. Я не сводил глаз с дороги. Подъехав к темному дому Алекса, я помог ему лечь в постель и напоил горячим бренди. За все это время он не вымолвил ни слова, но, оказавшись в постели, спросил:

– Как думаешь, никто ничего не заметил? Я вовремя его остановил?

– Ты о чем? Я даже не понял, за что ты его ударил.

– Тогда слушай, – сказал Алекс. – Мне какое-то время придется посидеть дома, полечить спину. Если вдруг люди начнут судачить, ты их останови, ладно?

– Не понимаю, о чем ты.

Он посмотрел мне в глаза:

– Надеюсь, тебе можно доверять. Тот второй голос… это был голос мисс Эми.