Питер Рэндалл был одним из самых уважаемых фермеров округа Монтерей. Однажды, когда ему поручили держать речь на открытии масонского съезда, представивший Питера брат назвал его «примером для всех юных масонов Калифорнии». Ему было под пятьдесят, вел он себя сдержанно, серьезно и носил аккуратную бороду. На любом собрании Питер пожинал плоды безграничного уважения, которое люди питают ко всем бородачам. Глаза у него были голубые и тоже очень серьезные, почти печальные. Люди чувствовали в нем силу, но сила эта была надежно заперта в клетке. Иногда, правда, без всякой на то причины, взгляд Питера вдруг становился угрюмым и страшным, как у злой собаки, но честность и сдержанность почти сразу брали свое, и лицо его становилось прежним. Он был высокий и крепкий, плечи всегда держал расправленными, точно их сковали сзади, а живот втягивал, как солдат на плацу. Поскольку фермеры – народ по большей части неуклюжий и грузный, Питер заслужил всеобщее уважение еще и благодаря своей военной выправке.

Что же до его жены, Эммы, то землякам Питера Рэндалла было неясно, как эта худышка – кожа да кости, право слово, – до сих пор жива, тем более при таком слабом здоровье. Весила она восемьдесят семь фунтов. В сорок пять лет все ее лицо уже покрылось морщинами и побурело, точно у глубокой старухи, но в темных глазах пылала жажда жизни. Эта гордая женщина никогда и ни на что не жаловалась. Ее отец был масоном тридцать третьей степени и Досточтимым мастером Великой ложи Калифорнии. Перед смертью он уделил немало внимания карьерному росту Питера в братстве.

Раз в год Питер на неделю отлучался из дома, оставляя ферму на жену. Соседям она всегда объясняла это одинаково: «Уехал по делам».

После возвращения мужа Эмма всякий раз тяжело болела и месяц-другой не вставала с постели. Ему тогда приходилось очень нелегко, потому что Эмма наотрез отказывалась нанимать горничную или кухарку. Когда она болела, всю работу по дому делал Питер.

Ранчо Рэндаллов лежало на другом берегу реки Салинас, у подножия гор. Их земли славились идеальным сочетанием равнинной и холмистой местности. Сорок пять акров плодородной и ровной, как доска, почвы, которую давным-давно принесла сюда река, сменяли восемьдесят акров невысоких холмов, отведенных под огороды и сенокос. Белый фермерский домик был такой же аккуратный и сдержанный, как его хозяева. Двор огородили забором, а в саду Питер под руководством жены выращивал георгины, бессмертник и гвоздики.

С переднего крыльца открывался вид на равнину и реку в ножнах из ивняка и тополей, а на другом берегу – на свекольные поля, за которыми виднелся купол городского здания суда, похожий на луковицу. Днем Эмма подолгу сидела в кресле-качалке на террасе, пока прохладный ветер не загонял ее обратно в дом, и без конца вязала, то и дело поглядывая на Питера, который работал на равнине или на склоне ближнего холма.

Ранчо Рэндаллов было обременено закладными не больше, чем все остальные фермы в долине. Каждый год фермеры тщательно выбирали культуры на посадку и бережно их выращивали, а урожай шел на уплату процентов, житье, и еще несколько сотен долларов уходило на погашение основной суммы. Неудивительно, что Питера Рэндалла так уважали в долине, а его немногословным речам уделяли так много внимания, даже если он говорил о погоде или о положении дел на своем ранчо. Стоило Питеру обмолвиться, что в субботу он хочет забить свинью, как почти все окрестные фермеры забивали в субботу по свинье. Они сами не знали почему, но когда Питер Рэндалл забивал свинью, это всем казалось правильным, благоразумным и нужным поступком.

Питер и Эмма были женаты двадцать один год. За это время они собрали полный дом мебели, картин в рамах, ваз всех размеров и увесистых книг. Детей у Эммы не было. Стены дома хранили девственную чистоту: никто не изрисовал их мелом и не изрезал ножом. На переднем и заднем крыльце лежали толстые коврики из кокосового волокна, не пускавшие в дом грязь.

В промежутках между болезнями Эмма старательно следила за домом: смазывала петли всех дверей и дверец, раз в год покрывала свежим лаком мебель и деревянные панели, а когда Питер возвращался из своих ежегодных командировок, поручала ему мелкий ремонт.

Как только до окрестных ферм доходил слух, что Эмма опять слегла, все соседи собирались на дороге вдоль реки, по которой ехал доктор, и подстерегали его с расспросами.

– Не волнуйтесь, она поправится, – отвечал он. – Полежит недельку-другую в постели – и выздоровеет.

Добрые соседи приносили на ферму Рэндаллов кексы и пирожные и на цыпочках проходили в комнату больной: там на огромной дубовой кровати лежала худая, сухонькая женщина-птичка, поглядывавшая на них блестящими темными глазами.

– Хочешь, раздернем здесь шторы, голубушка? – спрашивали они.

– Нет, спасибо. Свет глаза режет.

– Помни, если тебе что-нибудь понадобится…

Эмма была как кремень. Во время болезни она не принимала никакой помощи со стороны, разве что позволяла соседям угощать Питера кексами и пирогами. Пока они навещали жену, Питер, надев большой чистый фартук, возился на кухне: наполнял горячей водой грелку или делал сладкий творог.

И вот однажды осенью по округе вновь разлетелась весть об Эмминой хвори, и все фермерские жены стали печь пироги и готовиться нанести визит Рэндаллам.

Миссис Чаппел, ближайшая их соседка, вышла на дорогу вдоль реки и стала поджидать врача.

– Как здоровье Эммы Рэндалл, доктор?

– Не очень-то хорошо, миссис Чаппел. Совсем плоха стала.

Поскольку для доктора Марна любой человек, который еще не умер, уверенно шел на поправку, среди фермеров тут же разлетелся слух о том, что Эмма Рэндалл умирает.

То была долгая и страшная болезнь. Питер сам ставил жене клизмы и выносил судна. Предложение врача нанять сиделку было встречено пылающим отказом во взгляде больной; а ее требования, как бы страшно она ни болела, выполнялись беспрекословно. Питер кормил ее, купал, менял белье на огромной кровати. И никогда не раздергивал шторы.

Прошло два месяца, прежде чем темные пронзительные глазки Эммы подернулись пеленой, а рассудок помутился. И только тогда в дом пришла сиделка. Питер и сам отощал и еле держался на ногах. Соседи приносили ему пироги и кексы, но, когда они приходили снова, те так и лежали нетронутыми на кухонном столе.

Миссис Чаппел была на ранчо Рэндаллов в день, когда Эмма умерла. У Питера сразу случилась истерика. Миссис Чаппел позвонила врачу, а потом своему мужу – чтобы он пришел и помог ей, потому что Питер выл как безумный и бил себя кулаками по бородатым щекам. Когда Эд Чаппел увидел Питера, ему стало совестно за него.

Аккуратная борода была вся залита слезами, громкие рыдания оглашали дом. Временами он садился у кровати и закрывал голову подушкой, а иногда мерил шагами комнату и мычал, как теленок. Когда Эд Чаппел стыдливо положил руку ему на плечо и беспомощно проронил: «Тише, Питер, тише…» – Питер стряхнул его руку. Приехавший доктор выписал ему больничный.

Когда пришли из похоронного бюро, Питер как с цепи сорвался, с ним ничего нельзя было поделать. На людей, которые хотели унести Эмму, он накинулся с кулаками, так что пришлось насильно вкалывать ему успокаивающее – только тогда тело удалось вынести.

Однако и морфий не усыпил Питера. Он скрючился в углу, тяжело дыша и упершись взглядом в пол.

– Кто с ним останется? – спросил врач и обратился к сиделке: – Мисс Джек?

– Что вы, одна я с ним не управлюсь, доктор!

– А вы, Чаппел?

– Да-да, конечно.

– Что ж, тогда слушайте. Вот бромид, дадите ему одну таблетку, если не успокоится. А если и это не подействует, пусть примет амитал натрия. Одна капсула его точно утихомирит.

Прежде чем уйти, они помогли отвести оцепенелого Питера в гостиную и осторожно положили его на диван. Приготовив лекарства и стакан воды, Эд Чаппел сел в кресло и стал за ним смотреть.

Маленькая гостиная была чисто выметена. Питер только сегодня утром протер полы влажной газетой. Эд развел в камине огонь и, когда щепки занялись, подбросил пару дубовых поленьев. Рано стемнело. Ветер бросал в стекла брызги мелкого дождя. Эд подрезал фитиль в керосиновых лампах, зажег их и убавил огонь. В камине трещало пламя: его языки, точно волосы, вставали дыбом над поленьями. Эд долго сидел в кресле, глядя на одурманенного Питера, а потом наконец задремал.

Около десяти часов он проснулся. Испуганно вскинув голову, он посмотрел на диван: Питер сидел и смотрел на него. Эд потянулся к бутылке с бромидом, но Питер покачал головой:

– Не надо меня ничем опаивать, Эд. Доктор уже постарался, а? Я спокоен, только дурман в голове гуляет.

– Если примешь таблетку, сможешь уснуть.

– А я не хочу спать. – Он потрогал свою слипшуюся бороду и встал. – Пойду умоюсь, сразу полегчает.

Эд услышал, как Питер пустил воду на кухне, а через пару минут тот вернулся в гостиную, вытирая лицо полотенцем. Приятеля изумила его улыбка, он никогда не видел, чтобы Питер так улыбался – насмешливо, иронично.

– Похоже, я немного вышел из себя, когда она умерла, верно? – сказал тот.

– Да уж… Понесло тебя.

– У меня внутри будто что-то надорвалось, – объяснил Питер. – Словно лопнул какой-то сдерживающий меня трос, и я весь развалился на части. Но теперь все хорошо.

Эд опустил глаза, увидел, что по полу ползет маленький коричневый паучок, и раздавил его.

Вдруг Питер спросил:

– А ты веришь в жизнь после смерти?

Эд Чаппел заерзал на месте. Он не любил говорить на такие темы, потому что для этого нужно было поднимать их у себя в голове и думать.

– Ну, наверное. Если уж так ставить вопрос, то верю.

– А веришь, что… мертвые смотрят на нас с неба и видят, чем мы тут занимаемся?

– Ну ты загнул… Насчет этого я не знаю.

Питер продолжал, словно разговаривая сам с собой:

– Даже если б она меня видела и ей бы не понравилось мое поведение, все равно она не должна сердиться, ведь при ее жизни я вел себя хорошо. Она должна радоваться, что сделала из меня хорошего человека. А если я испортился, когда ее не стало, – выходит, это была ее заслуга, так? Вот и пусть радуется, что это ее заслуга. Я ведь был хорошим, правда, Эд?

– Что значит «был»?

– Ну, если не считать одной недели в году, я всегда был хорошим. Не знаю, что мне теперь и делать… – Вдруг его лицо ожесточилось. – Но одно я точно сделаю, и прямо сейчас.

Он вскочил и стянул с себя рубашку, под которой оказалась сбруя для исправления осанки. Он расстегнул крючки и сбросил ее на пол. Потом снял штаны: вокруг его живота был обмотан широкий эластичный пояс. Питер стянул его через ноги и с удовольствием почесал живот, прежде чем снова одеться. Наконец он опять посмотрел на Эда с той же загадочной насмешливой улыбкой.

– Уж не знаю, как она меня себе подчинила, да только я выполнял все ее требования. И кстати, я не верю в загробную жизнь. Когда Эмма была жива, даже если очень хворала, я ей подчинялся, а стоило ей умереть, как у меня внутри… Вот! Я словно сбрую скинул! Терпеть не мог эту штуку. Но теперь все кончено. Придется привыкать ходить без сбруи. – Он погрозил Эду пальцем и решительно заявил: – Имей в виду, живот теперь будет торчать. Не стану я его втягивать. А что, мне уже пятьдесят лет!

Эду не понравились его речи. Ему захотелось встать и уйти. Уж очень все это было странно и неприлично.

– Если примешь одну таблетку, сразу уснешь, – жалобно проронил он.

Питер не стал надевать куртку и сидел на диване в расстегнутой рубашке.

– Да не хочу я спать! Хочу разговаривать. Сделаем так: на похороны я пояс и сбрую еще надену, а потом сразу сожгу. Слушай, у меня в сарае бутылочка виски припрятана. Сходи-ка принеси.

– Нет уж, – поспешно возразил Эд. – Я в такой день пить не стану. Не могу.

Питер встал.

– Ну а я могу. Тогда будешь сидеть и смотреть. Говорю тебе, все кончено. – Он пошел к двери, а Эд Чаппел, возмущенный и подавленный, остался сидеть в гостиной.

Но Питер очень скоро вернулся и сразу, еще в дверях, начал говорить:

– Одна радость у меня в жизни была – эти отлучки по делам. Эмма была женщина неглупая, она понимала: я сойду с ума, если хоть раз в году не буду выпускать пар. Господи, как же она меня обрабатывала, когда я возвращался! – Он заговорщицки прошептал: – А знаешь, чем я занимался в этих поездках?

Эд смотрел на него во все глаза. Перед ним был совершенно незнакомый человек, и эта перемена его заворожила. От неожиданности он даже принял протянутый стакан виски.

– Нет, а что?

Питер глотнул виски и вытер рот рукой.

– Напивался в дым. Ходил в публичный дом. Так-то! Каждый вечер напивался и шел к проститутке. – Он налил себе полный стакан. – Эмма-то все знала, но помалкивала. Я бы без этих отлучек взорвался, наверное.

Эд Чаппел осторожно пригубил виски.

– Она всем говорила, что ты по делам уехал.

Питер посмотрел в свой стакан, залпом его осушил и наполнил снова. Его глаза заблестели.

– Пей до дна, Эд! Я знаю, ты думаешь, что так не годится – уж очень скоро, но ведь никто не знает. Это останется между нами. Подбавь-ка жару! Мне нисколько не грустно.

Чаппел подошел к камину и принялся ворошить горящие дрова, так что в воздух взвились оранжевые искры. Питер наполнил стаканы до краев и вернулся к дивану. Эд сел в кресло и отпил виски, будто и не замечая, что ему опять подлили. Щеки его раскраснелись, и сам он больше не думал, что пить в такой день – очень плохо. Весь день и сама смерть Эммы остались в неопределенном прошлом.

– Хочешь кекс? – предложил ему Питер. – В чулане штук пять, если не больше.

– Нет, что-то не хочется.

– Знаешь, – признался Питер, – мне теперь кексы в горло не лезут. Десять лет подряд, стоило Эмме заболеть, соседи тащили ей выпечку. Оно, конечно, очень славно с их стороны, да только теперь кексы у меня с болезнью связаны. Пей давай.

И тут в комнате что-то изменилось. Оба подняли головы и оглянулись по сторонам, пытаясь понять, что же произошло. Гостиная была прежней, но в ней произошла какая-то неуловимая перемена. Питер робко улыбнулся:

– Часы на каминной полке остановились. Вот не буду больше их заводить! Куплю себе маленький будильник, который тикает быстро. Это размеренное клацанье стрелок меня угнетает. – Он допил виски. – Небось разболтаешь всей округе, что я спятил?

Эд поднял взгляд от стакана, улыбнулся и покачал головой:

– Нет, не разболтаю. Мне теперь многое понятно стало. Я и не знал, что ты сбрую носишь.

– У мужчины должна быть выправка, – сказал Питер. – А я с детства сутулый. – Тут он взорвался: – Дурак я с детства, вот кто! Двадцать лет строил из себя хорошего, мудрого человека… только раз в году пар выпускал. Жизнь мне была не мила. Она вытекала из меня тонкой струйкой. Ну-ка, давай стакан, я еще плесну. У меня под мешками в сарае вторая бутылка припрятана.

Эд протянул ему стакан. Питер продолжал:

– Я тут подумал засадить всю свою равнину душистым горошком. Представляешь, как это здорово: сидишь себе на крыльце и любуешься на сине-розовое море… А когда ветер дует в твою сторону, то приносит такой сумасшедший аромат, что голова кругом!..

– Много фермеров погорело на душистом горошке. Семена можно продать задорого, но сперва они еще должны уродиться. Шибко капризное растение.

– А мне плевать! – прокричал Питер. – Я хочу все и сразу! Я хочу сорок акров душистых цветов! Я хочу толстушку с грудями-арбузами! Я голоден, голоден как волк, я готов съесть весь мир!

От его криков лицо Эда помрачнело.

– Может, примешь таблетку? Сразу уснешь.

Питер смутился.

– Да я спокоен. Прости, не хотел так кричать… Думаешь, меня впервые эти мысли посещают? Нет, я уже много лет об этом думаю, мечтаю – как школьник мечтает о каникулах. Я все боялся, что к этому времени слишком состарюсь или что умру первым и пропущу самое главное. Но мне всего пятьдесят, и пара во мне – ух! Я давно предлагал Эмме посеять душистый горошек, а она не разрешала. Сам не понимаю, как это она меня в оборот взяла… – удивленно проговорил Питер. – Не помню… Был у нее какой-то способ. Да теперь Эммы нет. Я освободился от ее хватки – словно сбрую скинул! Теперь я буду сутулиться, Эд, – сутулиться вволю. И таскать грязь в дом. И заведу себе жирную домработницу – какую-нибудь толстуху из Сан-Франциско. А еще у меня на полке всегда будет стоять бутылка виски.

Эд Чаппел встал и потянулся.

– Пойду-ка я домой, пожалуй, раз ты в норме. Надо поспать. А часы лучше заведи, Питер. Им вредно стоять без дела.

На следующий же день после похорон Питер Рэндалл вышел работать в поле. Чаппелы, жившие по соседству, видели, что свет в его кухне загорелся задолго до рассвета, а вскоре Питер уже пронес к сараю зажженный фонарь – до подъема оставалось еще полчаса.

Питер вычистил свой огород за три дня. Он работал с первых лучей солнца до той ночной поры, когда уже не видно растений. Затем он стал приводить в порядок большой участок равнины: пахал, прикатывал, боронил. Потом приехали двое незнакомых людей в сапогах и костюмах для верховой езды. Они осмотрели землю, пощупали, загнали в нее ручной бур и наполнили влажной почвой несколько бумажных пакетиков.

Перед посадкой и севом фермеры обычно ходили друг к другу в гости, сидели на корточках, перебирали землю руками и крошили пальцами сухие комья. Они обсуждали рынки и урожаи, вспоминали прошлые годы, когда бобы хорошо уродились и ушли по хорошей цене или когда полевой горох не уродился совсем: едва-едва хватило покрыть стоимость семян. После таких разговоров все фермеры обычно сажали одно и то же. Мнения некоторых из них имели особый авторитет: если Питер Рэндалл или Кларк Девитт останавливали выбор на красной фасоли и ячмене, все в округе тоже сажали красную фасоль и ячмень, поскольку столь уважаемые и успешные фермеры, по общему мнению, не могли полагаться лишь на случай, они руководствовались чем-то еще. Все жители долины были глубоко убеждены (хоть и не говорили об этом открыто), что у Питера Рэндалла и Кларка Девитта выдающийся ум и особый пророческий дар.

Когда весной к Питеру снова повадились гости, все они заметили в нем какую-то перемену. Нет, разговаривал он по-прежнему любезно: мол, еще не решил, что будет сажать, но сказал он это таким виноватым тоном, что все поняли – у Питера тайна. После нескольких подобных ответов фермеры перестали к нему ходить и всем скопом направились к Кларку Девитту. Кларк сажал ячмень «шевалье». Его решение и определило выбор большинства фермеров в долине.

Но если расспросы и прекратились, интерес к делам Питера ничуть не угас. Проезжая мимо его сорока пяти акров, фермеры останавливались и пытались по характеру работ определить, что же он сажает. Однако во время посева, когда Питер ходил туда-сюда с сеялкой, к его земле никто не приближался: он ясно дал понять, что его урожай – секрет.

Эд Чаппел тоже не выдал его планов. Ему было немного стыдно за ту ночь, стыдно за поведение Питера и за себя – что сидел и слушал, а не убрался восвояси. Он пристально следил за соседом, пытаясь определить, правда ли тот задумал неладное или весь сыр-бор был только от горя и истерики. Эд заметил, что военная выправка Питера и впрямь куда-то подевалась, а живот немного торчит, однако, побывав у него в гостях, никакой грязи на полу не увидел, да и часы на каминной полке исправно тикали.

Миссис Чаппел часто вспоминала тот день.

– Уж как Питер орал тогда… я подумала – точно спятил! Выл и выл! Эд полночи с ним сидел, виски отпаивал, пока тот не успокоился. Но, – радостно замечала она, – труд любое горе убивает! Питер Рэндалл теперь просыпается в три часа утра. Мне из спальни видно, когда у него свет на кухне загорается.

Вербы выпустили свои серебряные сережки, и вдоль дороги повсходила первая травка. Река Салинас целый месяц бурно несла вперед темные воды, а потом утихла и снова превратилась в подернутый зеленью, спокойный водоем. Питер Рэндалл привел землю в идеальный порядок: ровная, мягкая, плодородная почва с багровым отливом расстилалась перед его домом, комочки размером не больше наперстка.

А потом над черным полем поднялись тоненькие зеленые струнки. Ночью один из соседей Рэндалла тайком пролез под забор и вырвал один побег.

– Какое-то бобовое, – рассказывал он потом друзьям. – Небось полевой горох. И чего он секретничал, не пойму? Я его прямо спрашивал, что он сеет, – молчал как рыба.

Тогда по долине разнесся слух:

– Это душистый горошек! Он засадил душистым горошком все сорок пять акров!

Люди потянулись к Кларку Девитту, чтобы узнать его мнение.

– Некоторые думают, раз за фунт семян душистого горошка можно выручить двадцать, а то и все шестьдесят центов, так это золотая жила. Но горошек – самое капризное растение на свете! Вредители его шибко любят. А в жаркий день стручки могут лопнуть, и весь твой урожай окажется в земле. Даже легкий дождь может его погубить. Я еще понимаю – засадить им несколько акров на пробу, но не всю же землю! Нет, после смерти жены Питер точно повредился рассудком.

Это мнение живо облетело долину, причем всякий считал его своим собственным. Встречаясь друг с другом, фермеры непременно поднимали эту тему, и один всегда договаривал за другого. В конце концов Питер Рэндалл не выдержал.

– Да какое вам дело?! – прокричал он. – На своей земле делаю что хочу! Если я решил разориться, так это мое право!

И эти слова все изменили. Соседи тут же вспомнили, что Питер – хороший фермер. А те два человека в высоких сапогах, что приезжали смотреть его землю, были почвоведы! Чуть ли не все фермеры долины пожалели, что не посадили хоть несколько акров душистого горошка.

Особенно завидно им стало, когда стебли вытянулись в длину, сплелись над междурядьями и спрятали под собой черную землю, когда начали завязываться первые бутоны и все увидели, что урожай будет богатый. А потом горошек зацвел: сорок пять акров ярких красок и волшебного аромата. Поговаривали, что запах долетал аж до самого Салинаса. Из школы целыми автобусами привозили детей – полюбоваться на это диво. К Рэндаллу приехали сотрудники крупной агрокомпании и весь день провели на поле, осматривая растения и щупая почву.

Каждый день Питер Рэндалл выходил на крыльцо, садился в кресло-качалку и любовался огромными квадратами розового и голубого, между которыми пылал безумными красками один пестрый квадрат. Когда поднимался ветерок, Питер делал глубокий вдох и расстегивал воротник рубашки, словно хотел впитать аромат самой кожей.

И снова люди потянулись за мнением к Кларку Девитту. Тот говорил:

– Да любая напасть вмиг испортит его урожай. Пусть любуется своим горошком, пока может.

Однако по его раздраженному тону все поняли, что Кларк Девитт немного завидует. Они восхищенно смотрели через пестрые поля туда, где на крыльце своего дома сидел Питер Рэндалл, и проникались к нему глубоким уважением.

Однажды на поле душистого горошка пришел Эд Чаппел.

– Ничего себе урожай!

– Всем на зависть, – кивнул Питер.

– Я посмотрел, стручки уже завязались.

Питер вздохнул.

– Да, пора цветения заканчивается. Не хочу видеть, как осыпаются лепестки…

– Ну а я буду рад. Ты заработаешь целое состояние, Питер… Если ничего не стрясется.

Питер достал из кармана бандану, вытер нос и пошевелил им, чтобы тот перестал чесаться.

– Жалко, что пахнуть больше не будет.

Тут Эд намекнул на ночь после смерти Эммы.

– Ну что, завел себе домработницу? – спросил он.

– Не искал еще. Времени нет.

Вокруг его глаз пролегли тревожные морщинки. Немудрено: любой станет волноваться, когда первый же ливень может уничтожить весь твой урожай, рассудил Эд.

Погода тем летом как нельзя лучше подошла для душистого горошка – и нарочно так не устроишь. Когда пришло время сбора стручков, по утрам землю окутывал мягкий туман. А когда их выложили сушиться на брезент, солнце жарило вовсю, и стручки получились ломкими и хрустящими – молотилки быстро с ними управились. Соседи с завистью наблюдали, как большие мешки наполняются круглыми черными семенами, а потом шли домой и пытались сосчитать, сколько выручит Питер Рэндалл с такого невероятного урожая. Кларк Девитт лишился изрядной части последователей: почти все фермеры решили в следующем году допытаться, что будет сажать Питер Рэндалл. Откуда, к примеру, он знал, что погода этим летом будет как на заказ для душистого горошка? У него точно дар, по-другому и быть не может.

Когда преуспевающий фермер из долины Салинас едет по делам или отдохнуть в Сан-Франциско, он снимает номер в гостинице «Рамона». Это неспроста: в фойе почти всегда можно встретить знакомых. Земляки садятся в мягкие кресла и ведут разговоры о жизни долины.

Как-то раз Эд Чаппел поехал в Сан-Франциско встречать двоюродную сестру жены, которая жила в Огайо и решила их навестить. Поезд должен был прийти только следующим утром. Эд спустился в фойе «Рамоны» и огляделся по сторонам, но никого из знакомых не увидел. Он хотел было заглянуть в журнал регистрации, потом решил, что уже поздно, и сел в кресло выкурить на сон грядущий сигару.

У входа поднялась какая-то суета. Администратор гостиницы помахал рукой, и на улицу стремглав вылетел коридорный. Эд уселся поудобнее и стал смотреть, что будет дальше. Коридорный помог какому-то человеку на улице выбраться из такси, а затем провел его ко входу в гостиницу. То был Питер Рэндалл. Глаза у него остекленели, рот безвольно распахнулся, а волосы сбились колтунами. Шляпы на нем не было. Эд вскочил на ноги и кинулся к соседу.

– Питер!

Тот беспомощно пререкался с коридорным.

– Да оставь ты меня, – едва выговаривал он, – я в норме. Если оставишь меня в покое, получишь две монеты.

– Питер! – снова окликнул его Эд.

Стеклянный взгляд медленно обратился к нему, и в следующий миг Питер рухнул в объятия соседа.

– Дружище! – воскликнул он. – Эд Чаппел, мой старый добрый друг! Что ты тут делаешь? Пойдем в мой номер, пропустим по стаканчику.

Эд поставил его на ноги.

– С удовольствием. На сон грядущий можно и выпить.

– На сон грядущий? Нет уж! Выпьем и пойдем смотреть какой-нибудь концерт или еще что получше придумаем.

Эд помог ему войти в лифт и довел до номера. Питер грузно плюхнулся на кровать и кое-как сел.

– В ванной стоит бутылка виски. Мне тоже плесни.

Эд принес бутылку и стаканы.

– Ты что тут делаешь, Питер? Отмечаешь урожай? Небось целое состояние заработал!

Питер внушительно постучал себя указательным пальцем по ладони.

– Ну да, денег я выручил немало. Только это ведь ничем не лучше азартных игр. Рулетка и есть, один в один.

– Да, но ты выиграл.

Питер задумчиво нахмурился.

– Я мог без штанов остаться, – сказал он. – Все это время, весь год я как на иголках сидел. Ничем не лучше рулетки.

– Согласен. А все-таки ты выиграл.

Тогда Питер сменил тему.

– Мне стало плохо, – сказал он. – Стравил прямо в такси, представляешь? Я из публичного дома на Ван-Несс-авеню приехал, – виновато пояснил он. – Ну не мог я в город не выбраться! Если б не выпустил пар, точно бы взорвался.

Эд с любопытством посмотрел на соседа. Его голова безвольно болталась на шее, борода слиплась.

– Питер, – начал Эд, – а помнишь, в ту ночь… ну, когда Эмма умерла… ты говорил, что хочешь изменить свою жизнь?

Покачивающаяся голова Питера медленно поднялась, и он уставился на Эда Чаппела пустым глупым взглядом.

– А она не умерла, – просипел он. – Неволит меня, как и раньше. Весь год жилы из меня тянула за горошек. – Он изумленно повел глазами. – И как ей это удается? Ума не приложу. – Тут Питер нахмурился и снова постучал себя пальцем по ладони. – Но учти, Эд Чаппел, сбрую я больше не надену. Никогда, запомни это! – Он снова повесил голову, но тут же вскинул. – Я пил! Я ходил по публичным домам! – Он доверительно подсел к Эду и хрипло зашептал: – Но это ничего, я все исправлю. Вот вернусь и… знаешь, что сделаю? Проведу в дом свет. Эмма всегда хотела, чтобы у нас был свет.

Питер завалился на бок и так уснул. Эд выпрямил ему ноги, раздел его и ушел к себе.