В маленьком калифорнийском городишке было еще темно, когда два человека вышли из закусочной и надменной походкой зашагали по переулкам. Воздух полнился сладким ароматом гниющих фруктов с упаковочных фабрик. На углах зданий качались фонари, отбрасывая вниз голубоватый свет и движущиеся тени телефонных кабелей. Старые деревянные дома покойно стояли в тишине, угрюмо отражая грязными стеклами свет фонарей.
Оба человека были сходного телосложения, но один гораздо старше другого. Коротко остриженные волосы, синие джинсы. На старике бушлат, на молодом – синий свитер с высоким горлом. Они шли по темному переулку, и эхо их шагов громко разносилось среди деревянных домов. Молодой стал насвистывать «Не грусти, моя детка», а потом внезапно умолк.
– Когда уже эта мелодия из головы выйдет, будь она неладна? Весь день крутится, сил нет. Да еще старье какое!
Его спутник посмотрел на него:
– Ты боишься, Рут. Признай, ты до смерти напуган.
Они как раз проходили под голубым фонарем на углу. Лицо Рута посуровело, глаза сощурились, губы скривились в горькой усмешке.
– Вот еще!
Они снова нырнули в темноту, и его лицо тут же смягчилось.
– Жаль только, что я ничего в этих делах не смыслю. Ты-то уже бывалый, Дик. Ты знаешь, чего ждать. А я еще никогда этим не занимался.
– Глаза боятся – руки делают, – нравоучительно проговорил Дик. – По книжкам нипочем не научишься, надо на своей шкуре испытать.
Они перешли через железнодорожные рельсы. Впереди возвышался многоэтажный дом, усыпанный зелеными огнями.
– Темень-то какая, – сказал Рут. – Луна выйдет сегодня, а? Обычно выходит, когда такая темень. Ты первым речь будешь говорить, Дик?
– Нет, ты первый. У меня больше опыта. Я буду за ними присматривать и шлепну, если вздумают кусаться. Речь-то придумал уже?
– Конечно. Назубок выучил, до последнего слова. Записал на бумагу и вызубрил, так-то. Я слышал истории, когда ребята от страха ничего не могли вымолвить, а потом вдруг начинали тараторить, как ненормальные, и слова из них сыпались, точно из пожарного гидранта. Не-ет, я удачу пытать не стану, я все назубок выучил.
Вдалеке скорбно загудел поезд. Через минуту он выехал из-за поворота, и его жуткий свет понесся по рельсам. Мимо прогрохотали освещенные пассажирские вагоны. Дик проводил их взглядом.
– В этом немного народу, – довольно заметил он. – Ты вроде говорил, что твой старик – железнодорожник?
Рут попытался скрыть злобу и как можно беззаботнее ответил:
– Ну да, так и есть. Тормозной кондуктор он. Вышвырнул меня из дому, как только узнал про мои дела. Работу боится потерять. Он ничего не понял, как я ни пытался ему объяснить. Уперся рогом и выкинул меня из дому. – У Рута стал грустный голос, но он быстро сообразил, что дал слабину, и тут же исправился. – В этом их беда, – сурово проговорил он, – за деревьями леса не видят. Только бы с работы не погнали, а что на самом деле в стране происходит, не понимают. Боятся скинуть собственные оковы.
– Хорош! – оборвал его Дик. – Это ты ловко ввернул. Небось для речи?
– Нет, но могу и вставить, раз тебе понравилось.
Фонарей на улицах стало меньше. Вдоль дороги росла белая акация: город начинал сходить на нет, и природа брала свое. По обеим сторонам проселочной дороги стояло несколько домишек с запущенными садами.
– Боже, ну и темень! – повторил Рут. – Если неладное начнется, запросто можно удрать.
Дик фыркнул в поднятый воротник бушлата. Несколько минут они шли молча.
– А ты бы попытался сбежать, Дик? – спросил Рут.
– Нет уж! Это против правил. Случись что, мы должны держаться до последнего. Ты еще мальчишка. Будь твоя воля, сбежал бы – поминай как звали!
Рут тут же вспылил:
– Ишь, стреляный воробей нашелся! Можно подумать, сто человек собрал!
– Просто я уже всякого навидался, – сказал Дик.
Рут шел, понурив голову. Он тихо спросил:
– Дик, а ты бы точно не сбежал? Стоял бы и терпел?
– Конечно. Мне уже приходилось. Это приказ, ясно? О нас молва пойдет. – Он уставился на Рута в темноте. – А чего это ты расспрашиваешь, сопляк? Боишься, что сбежишь? Если боишься, тебе тут не место.
Рут вздрогнул.
– Слушай, Дик, ты славный малый, ты ведь никому не расскажешь? Это мое первое испытание, я еще ни разу ничего такого не делал. Откуда же мне знать, как я поступлю, когда меня дубинкой по лицу начнут лупить? И разве может кто-то знать? Я все-таки думаю, что не сбегу. Я очень постараюсь.
– Ладно, брось ты эти разговоры. Но помни: попробуешь сбежать, я тебя живо сдам. У нас трусам не место. Усвой это хорошенько, щенок.
– Понял, понял. Хватит меня сопляком да щенком обзывать, не перегибай палку.
Заросли акаций вдоль дороги становились все гуще. Ветер тихонько шелестел в листьях, возле какого-то дома залаяла собака. В воздухе стал появляться легкий туман, и звезды быстро заволокло.
– У тебя точно все готово? – спросил Дик. – Лампы? Брошюры? Это ведь тебе поручили, не мне.
– Да я еще днем все приготовил, – ответил Рут. – Плакаты только не развесил, но они на месте, в ящике лежат.
– Керосину в лампы подлил?
– А то! Слушай, Дик, нас ведь наверняка уже сдали, а?
– Конечно. Без доносчиков никогда не обходится.
– А про налет не слыхал?
– Да как бы я услыхал? Думаешь, они мне заранее докладывают: мол, сегодня придем и надаем вам по шеям? Держи себя в руках, Рут. Того и гляди обмочишься со страху. Заканчивай эти разговоры, а то мне самому не по себе станет.
Они подошли к невысокому квадратному зданию, черному и зловещему в темноте. Их шаги загрохотали по дощатому тротуару.
– Пока никого, – сказал Дик. – Давай откроем и зажжем свет.
Они приблизились вплотную к заброшенному магазину. Старые витрины были мутными от грязи. К одной с обратной стороны приклеили плакат «Лаки страйк», в другой белым призраком стояла картонная девушка, рекламирующая «Кола-колу». Дик распахнул створчатые двери и вошел внутрь. Зажег керосиновую лампу, поправил стекло и поставил ее на перевернутый ящик из-под яблок.
– Давай, Рут, за дело. Надо все тут подготовить.
Стены магазина покрывала облупленная побелка. В углу лежала груда старых газет. Два задних окна затянуло паутиной. Кроме трех ящиков из-под яблок, в зале ничего не было.
Рут подошел к одному из них и вытащил большой красно-черный плакат с изображением человека. Рут пришпилил его к стене за лампой, а рядом повесил второй: красный символ на белом фоне. Наконец он поставил вертикально еще один ящик и положил на него стопку листовок и тоненьких брошюр. Его шаги по деревянному полу громко отдавались в стенах магазина.
– Черт, зажги вторую лампу, Дик! Больно тут темно.
– Так ты и темноты боишься, щенок?
– Нет. Скоро люди придут, надо, чтобы светло было. Который теперь час?
Дик посмотрел на часы.
– Без четверти восемь. Уже вот-вот народ потянется. – Он сунул руки в карманы бушлата и встал рядом с ящиком, на котором лежали буклеты. Сидеть было не на чем. С плаката на них сурово смотрел красно-черный человек. Рут прислонился к стене.
Свет одной из ламп пожелтел, и пламя медленно угасло. Дик подошел посмотреть, в чем дело.
– Ты же сказал, что подлил керосину! А эта пустая.
– Я думал, там еще много. Смотри, во второй еще много, можно перелить.
– И как ты собираешься это делать в темноте? Чтобы перелить, обе тушить надо. Спички у тебя есть?
Рут пошарил в карманах.
– Две штуки.
– Ну вот, придется проводить собрание при одной лампе. Зря я сам все не сделал. Выходит, нельзя на тебя положиться, а я-то думал…
– Может, быстренько отольем керосин в эту жестянку, а потом зальем в лампу?
– Ага, и спалим хибару к чертовой матери. Хорош помощничек!
Рут снова прислонился к стене.
– Скорей бы уже пришли. Который час, Дик?
– Пять минут девятого.
– Чего же они не идут? Ты сказал им, что собрание в восемь?
– Ох, да заткнись уже! Заладил! Откуда мне знать, чего они не идут? Может, струсили. Помолчи немного. – Он снова засунул руки поглубже в карманы. – Закурить найдется, Рут?
– Нет.
Было очень тихо. Далеко отсюда, ближе к центру города, ездили автомобили: слышался рев моторов и иногда – гудки клаксонов. Где-то вяло гавкала собака. В акациях свистел порывистый ветер.
– Слушай, Дик! Это голоса? Вроде бы голоса.
Оба повернули головы и прислушались.
– Я ничего не слышу. Тебе почудилось.
Рут подошел к одной из пыльных витрин и выглянул наружу, потом вернулся к ящику с буклетами и сложил их аккуратной стопкой.
– Который час, Дик?
– Да успокойся ты, слышишь? Я с тобой с ума сойду. В нашем деле трусам нет места. Будь мужчиной, в конце-то концов!
– Дик, ну я же первый раз…
– Думаешь, кто-то еще не понял? Ты уже доступно объяснил, поверь мне.
Ветер резко взвыл в кустах акации. Двери щелкнули, и одна из них медленно, со скрипом отворилась. В комнату влетел сквозняк, поворошил кипу пыльных газет в углу и принялся играть с плакатами на стенах, точно это были занавески.
– Закрой дверь, Рут… Нет, лучше оставь. Так мы скорее услышим, когда они придут. – Дик взглянул на свои часы. – Уже почти полдевятого.
– Думаешь, придут? До скольки будем ждать?
Старик уставился на открытую дверь.
– Мы здесь как минимум до половины десятого. Нам приказано провести это собрание.
Сквозь открытую дверь ночные звуки лучше проникали в пустой магазин: танец опавших листьев по дороге, равнодушный собачий лай… На стене угрожающе пылал черно-красный портрет. Ветер снова принялся играть со свободным нижним краем, и Дик обернулся на звук.
– Слушай, мальчик, – тихо сказал он Руту. – Я знаю, что ты боишься. Когда станет очень страшно, просто посмотри на него. – Он ткнул большим пальцем на портрет за своей спиной. – Он ничего не боялся. Надо только помнить, что он сделал.
Юноша рассмотрел портрет.
– Думаешь, ему никогда не было страшно? Совсем?
– Если и было, никто об этом не узнал! – с укоризной осадил его Дик. – Бери с него пример и не болтай всем подряд о своих страхах.
– Ты славный малый, Дик. Я понятия не имею, что буду делать, когда меня пошлют одного.
– Ты все сделаешь как надо. В тебе есть стержень. Ей-богу, я в таких делах смыслю. Просто ты еще ни разу не попадал в переделку.
Рут быстро покосился на дверь:
– Слышишь? Кто-то идет!
– Ну все, прекрати! Как придут, так придут.
– Ну… давай тогда закроем дверь. Не жарко здесь. Стой, стой! Теперь точно кто-то идет!
С дороги донеслись быстрые шаги, сменившиеся бегом на дощатом настиле тротуара. В магазин влетел человек в комбинезоне и малярной кепке. Он тяжело дышал.
– Бегите отсюда, ребята, – сказал он. – Сюда идут налетчики. Из наших рабочих на собрание никто не придет. Они сказали, мол, пусть вас арестуют, но я решил предупредить. Живо! Забирайте вещи и бегите, пока не поздно.
Лицо Рута вытянулось и побледнело. Он с тревогой посмотрел на Дика. Старик вздрогнул, сунул руки в карманы бушлата и опустил плечи.
– Спасибо, – сказал он, – спасибо, что предупредили. Бегите, а мы тут останемся. Все будет хорошо.
– Остальные не хотели вас предупреждать.
Дик кивнул:
– Конечно, они ведь не видят будущего, дальше своего носа не видят. Бегите, пока вас тоже не сцапали.
– А вы что же? Я помогу унести вещи!
– Мы остаемся, – деревянным голосом произнес Дик. – Нам бежать не велено. Мы будем стоять до последнего.
Человек кинулся к двери, но на пороге обернулся:
– Хотите, я тоже останусь?
– Нет, нет, вы славный человек, добрый. Незачем вам оставаться. Может, вы нам в другой раз пригодитесь.
– Что ж… я сделал что мог.
Дик и Рут услышали, как он пробежал по дощатому настилу и скрылся в темноте. Вернулись ночные звуки: мертвые листья скребли по дороге, в центре города гудели автомобили.
Рут посмотрел на Дика. Хоть тот и спрятал кулаки в карманы, Рут видел, что они крепко стиснуты. Лицо у старика тоже было напряжено, и все же он улыбнулся Руту. Плакаты на стене приподнялись и снова опали.
– Боишься, щенок?
Рут было ощетинился, хотел возразить, но сдался.
– Да, боюсь. Наверное, никакого толку от меня не будет.
– Крепись, щенок! – яростно проговорил Дик. – Крепись! – И процитировал: – «Слабым духом нужен пример непоко… непоколебимости, тогда как сильным духом достаточно увидеть несправедливость». Так-то, Рут. Это приказ. – Он погрузился в молчание. Собака залаяла громче и чаще.
– Похоже, они рядом, – сказал Рут. – Как думаешь, нас убьют?
– Нет, обычно никого не убивают.
– Но изобьют-то наверняка. Будут бить дубинками по лицу и сломают нос. Большому Майку вон челюсть в трех местах сломали!
– Крепись, щенок! Крепись! И усвой вот что: если тебя кто-нибудь ударит, помни – это не он тебя бьет, а Система. И бьет она не по тебе, а по Принципам. Запомнил?
– Я не хочу убегать, Дик. Ей-богу, клянусь! Если я побегу, останови меня, ладно?
Дик подошел к Руту и взял его за плечо.
– Все будет хорошо. Я храбрецов за милю чую.
– Может, лучше спрятать буклеты? Сожгут ведь.
– Нет… Вдруг кто-нибудь возьмет один и спрячет в карман, а позже прочтет. Уже какая-то польза будет. А ты пока ничего не трогай и помалкивай! От разговоров только хуже становится.
Собачий лай снова стал бездушным и неторопливым. Ветер швырнул в открытую дверь ворох сухих листьев. Плакат подлетел и одним углом отцепился от стены. Рут подошел и пришпилил его обратно. Где-то в городе с резким визгом затормозила машина.
– Ты что-нибудь слышишь, Дик? Идут, нет?
– Нет.
– Слушай, Дик. Большой Майк два дня провалялся со сломанной челюстью, прежде чем ему оказали помощь.
Старик сердито повернулся к Руту, вытащил из кармана стиснутый кулак и сощурился. Он подошел к нему вплотную и обхватил рукой за плечи.
– Слушай сюда, щенок, – сказал он. – Знаю я немного, но в такие переплеты попадал не раз. И вот что я знаю наверняка: когда тебя начнут бить, больно не будет. Понятия не имею почему, но это не больно. Даже когда тебя убивают, это не больно.
Он опустил руку, выглянул за дверь и прислушался, потом вернулся в комнату.
– Слышал что-нибудь?
– Нет. Ни звука.
– Как думаешь… почему они не торопятся?
– Откуда ж мне знать?
Рут проглотил ком в горле.
– Может, и вовсе не придут… Может, тот малый нам все наврал. Разыграл нас.
– Может.
– И что, мы всю ночь будем ждать, пока нам головы поотрывают?
– Да, всю ночь будем ждать, пока нам головы поотрывают! – поддразнил его Дик.
Ветер громко взвыл и тут же полностью затих. Собака умолкла. Взвизгнувший на переезде поезд с оглушительным грохотом пронесся мимо: ночь после него стала еще тише. В доме по соседству сработал будильник.
– Кто-то рано встает. Небось ночной сторож, – заметил Дик. Его голос показался Руту очень громким. Медленно, со скрипом затворилась одна из дверей.
– Который час, Дик?
– Четверть десятого.
– Господи! Всего-то? Я уж думал, утро наступило… Пусть бы скорее пришли, правда, Дик? Слушай… слушай! Кажется, там голоса.
Они оба замерли и вытянули шеи, прислушиваясь.
– Слышишь голоса, Дик?
– Вроде. Будто кто-то тихо переговаривается.
Собака опять залаяла – на сей раз громко и свирепо. Ясно послышались голоса.
– Смотри, Дик! Кажется, я кого-то увидел в заднем окне!
Старик нервно посмеялся.
– Налет же. Нас окружают, чтобы мы не удрали. Крепись, щенок! Они на подходе. Помни, это не люди тебя бьют, это Система.
По дощатому настилу быстро застучали ноги. Двери распахнулись. В магазин вломилась толпа мужчин в грубой рабочей одежде и черных шапках, с дубинками и палками в руках. Дик и Рут выпрямились, выпятили подбородки и опустили глаза.
Оказавшись внутри, налетчики почувствовали себя не в своей тарелке. Они выстроились полукругом перед Диком и Рутом, но ничего не предпринимали, надеясь, что кто-нибудь другой сделает первый шаг.
Молодой Рут покосился на Дика и увидел, что тот смотрит на него холодным укоризненным взглядом, словно на труса. Он сунул дрожащие руки в карманы и заставил себя выйти вперед. Тонким и пронзительным от страха голосом он прокричал:
– Товарищи! Вы такие же простые люди, как мы! Все мы братья…
В воздух поднялся тяжелый деревянный брусок и с громким стуком ударил Рута сбоку по голове. Рут упал на колени и уперся руками в пол.
Налетчики по-прежнему стояли, не решаясь напасть.
Рут кое-как поднялся на ноги. Из рассеченного уха по щеке текла струйка крови. Половина лица побагровела. Он вновь расправил плечи. Дыхание со страстным свистом вырывалось из его рта. Руки больше не дрожали, голос звучал уверенно и убедительно. Глаза горели исступленным восторгом.
– Разве вы не видите? – прокричал он. – Это ради вас! Мы все делаем ради вас! Вы не ведаете, что творите!
– Убить красных крыс!
Кто-то истерически захихикал. И поднялась волна. Падая на пол, Рут краем глаза увидел лицо Дика – тот решительно, свирепо улыбался.
Несколько раз он почти приходил в себя, но всякий раз погружался обратно в забытье. Наконец он открыл глаза и сразу понял, что его лицо и голову почти сплошь закрывали повязки, а сквозь опухшие веки просачивалась лишь тонкая полоска света. Несколько минут он лежал молча, раздумывая, что предпринять. И тут до него донесся голос Дика:
– Очнулся, щенок?
Рут попробовал заговорить, но едва прохрипел:
– Похоже на то.
– Неплохо они над твоей головой поработали. Я уж думал, ты помер. Насчет носа ты оказался прав: выглядит он теперь неважно.
– А с тобой что сделали, Дик?
– Пустяки, руку поломали да пару ребер в придачу. Тебе надо научиться прятать лицо и беречь глаза. – Он умолк и осторожно перевел дыхание. – Со сломанным ребром дышать больновато. Нам еще повезло, копы быстро вмешались.
– Мы в тюрьме, Дик?
– Ага. В санчасти.
– И в чем нас обвиняют?
Дик хотел засмеяться и охнул от боли.
– В подстрекательстве к бунту. Наверное, по полгода получим. Копы конфисковали все брошюры.
– Дик, ты ведь никому не скажешь, что я несовершеннолетний?
– Нет, не скажу. Помалкивай лучше, голос у тебя жуткий. Не волнуйся.
Рут ненадолго замолчал, окутанный одеялом из тупой боли, но уже через минуту заговорил снова:
– А ведь и правда не было больно, Дик. Так странно. Меня всего прямо распирало… и больно не было.
– Ты держался молодцом, щенок. Не хуже всех остальных. Я замолвлю за тебя словечко перед комиссией. Молодец, не подкачал!
Рут пытался разобраться в своих мыслях.
– Когда меня били… я так хотел сказать им, что мне все равно.
– И правильно, щенок. Я же говорил: это не они, это все Система. Ты не хочешь вреда этим людям. Они своего же блага не видят.
Рут говорил вяло, сонно. Боль глушила его голос.
– Помнишь, как в Библии написано, Дик… «Прости их, ибо не ведают, что творят».
– Ты с религией лучше завязывай, – сурово ответил Дик и процитировал: – «Религия – опиум для народа!»
– Да-да, я знаю, – сказал Рут. – Но религия тут ни при чем. Просто… просто мне хотелось так сказать. Я так чувствовал.