Это случилось несколько лет назад в округе Монтерей, центральная Калифорния. Долина Каньон-дель-Кастильо приютилась между бесчисленными отрогами и хребтами гор Санта-Лючия; от нее в разные стороны отходит множество пересыхающих рек и ущелий, заросших ядовитым сумахом и полынью. В верховье каньона возвышается мощный, укрепленный со всех сторон каменный замок – вроде тех крепостей, что воздвигали крестоносцы на пути своих завоеваний. Лишь вблизи становится видно, что это не замок, а чудо природы: время, вода и ветер поработали над мягким слоистым песчаником, превратив его в величественное каменное сооружение. Если смотреть на него издалека, воображение легко рисует разрушенные зубцы крепостных стен, ворота, башни и даже бойницы.

У подножия замка, на дне каньона, расположились три постройки: старый фермерский дом, замшелый, побитый непогодой сарай и покореженный хлев. Дом пуст: двери раскачиваются на ржавых петлях, скрипят и хлопают ночами, когда от замка в долину спускается ветер. Людей здесь почти не бывает, разве что порой орава мальчишек пронесется по пустым комнатам, заглядывая в пустые шкафы и распугивая громкими криками несуществующих привидений.

Джим Мур, хозяин этой земли, не любит, когда по дому ходят люди: он приезжает сюда из нового дома, расположенного в глубине долины, и гонит мальчишек прочь. Чтобы отвадить любопытных и сумасшедших, он даже повесил на дом табличку «Вход воспрещен». Иногда Джиму приходит мысль сжечь его, но какое-то странное родственное чувство к хлопающим дверям и разбитым, слепым окнам не позволяет это сделать. Спалив дом, он уничтожит важную часть своей жизни. Джим знает: когда он едет в город со своей пухлой и все еще хорошенькой женой, люди оборачиваются и с восхищением смотрят им вслед.

Джим Мур родился и вырос в этом старом доме. Он знал каждую побитую непогодой досочку сарая, каждую потертую, отполированную до блеска кормушку. Его отец и мать умерли, когда ему было тридцать. Свое взросление он отметил тем, что отпустил бороду и продал свиней, решив никогда их больше не заводить. А потом купил хорошего гернзейского бычка для улучшения породы и стал ездить по субботам в Монтерей: напиваться и разговаривать с крикливыми девками в баре «Три звезды».

В тот же год Джим Мур женился на Жельке Сепи, молодой югославке, дочери грузного и настойчивого фермера из каньона Пайн. Джиму, конечно, было не по душе ее иностранное происхождение, да и огромное количество родных и двоюродных братьев и сестер не могло радовать, зато от красоты волоокой Жельки у него захватывало дух: точеный тонкий нос, мягкие пухлые губы. Ее фарфоровая кожа всякий раз пугала Джима, потому что за ночь он забывал, как она прекрасна. Желька была такой скромной, тихой и милой, такой замечательной хозяйкой, что Джим с внутренним содроганием вспоминал совет тестя, полученный на свадьбе. Накачавшись под завязку пивом, старик пихнул Джима в бок и вызывающе ухмыльнулся, так что его черные глазки почти исчезли за опухшими морщинистыми веками.

– Ну, теперь не глупи, сын! – сказал он. – Желька – югославка, не американка. Будет себя плохо вести – бей его, не стесняйся. Будет долго хороший – тоже бей. Я бил его маму. Папа бил мой мама. Югославка, понял? Бьет – значит, любит.

– Да не стану я бить Жельку! – возразил Джим.

Тесть захохотал и снова пихнул его в бок.

– Не глупи! Однажды сам поймешь. – И он отправился к бочонку с пивом.

Вскоре Джим и сам понял, что Желька отличается от американок. Она была очень скромной, никогда не заговаривала первой, только отвечала на его вопросы, да и то едва слышно. Мужа она изучала старательно и прилежно, как Библию. Джим не требовал от нее полного послушания, но она предупреждала любые его просьбы. Желька была хорошей хозяйкой, однако дружеского общения у них не получалось. Она всегда молчала. Ее прекрасные глаза следили за каждым его жестом, и когда он улыбался, она тоже иногда улыбалась – отстраненно и сдержанно. Она без конца что-то вязала, шила, штопала: сидя в кресле, Желька будто бы с удивлением и гордостью смотрела на свои красивые белые руки, способные творить такие чудеса. Она так походила на животное, что Джиму иногда хотелось погладить ее по голове и шее – такие же чувства побуждали его погладить лошадь.

Хозяйство Желька вела безукоризненно. Когда бы Джим ни вернулся с сухих раскаленных гор или с полей на дне каньона, горячий ужин поджидал его на столе. Желька молча наблюдала, как он ест, подставляла тарелки и подливала чай.

Поначалу Джим рассказывал ей о своих делах на ферме, но она только молча улыбалась: так улыбаются иностранцы, когда ничего не понимают, однако хотят произвести приятное впечатление.

– Один жеребец поранился о колючую проволоку, – говорил Джим.

– Ясно, – отвечала Желька без малейших признаков интереса.

Вскоре он осознал, что не может достучаться до жены. Если ее душа и жила какой-то жизнью, то жизнь эта была далеко-далеко, вне его досягаемости. Во взгляде Жельки он видел неприступную стену – о которой сама она и не догадывалась.

По ночам он гладил ее прямые черные волосы, ее бархатные золотистые плечи, а она тихонько постанывала от удовольствия. Лишь в минуты наслаждения в ней просыпалась жизнь: страстная и неистовая. Но уже в следующий миг Желька становилась прежней, настороженной и до боли прилежной женой.

– Почему ты со мной не разговариваешь? – спрашивал Джим. – Разве тебе не хочется поболтать?

– Да, – кивала Желька. – Что ты хочешь обсудить?

Она говорила языком его народа, но душа у нее была чужая.

Прошел год, и Джим затосковал по женскому обществу: по непринужденной болтовне, острым, но приятным шпилькам, пикантным замечаниям. Он снова начал ездить в город, пить и заигрывать с крикливыми девками в баре «Три звезды». Джима они любили за твердое волевое выражение лица и постоянную готовность посмеяться над хорошей шуткой.

– Где твоя жена? – спрашивали они.

– Дома, в сарае, – отвечал он. Эта шутка никогда не теряла своей остроты.

Субботним днем Джим седлал лошадь и брал винтовку – на случай если попадется олень. Всякий раз он заботливо спрашивал Жельку:

– Тебе не будет скучно одной?

– Не будет, – неизменно отвечала она.

А однажды он спросил:

– Что ты сделаешь, если кто-нибудь придет?

Глаза Жельки сверкнули, но она тут же улыбнулась и ответила:

– Велю им зайти в другой раз.

– Я вернусь завтра днем. Город далеко, засветло я вернуться не успею, а в темноте скакать не хочу.

Джим чувствовал, что жене известно о его похождениях, однако она ни разу не подала виду, что чем-то недовольна.

– Тебе надо родить ребенка, – говорил Джим.

Ее лицо озарялось светом.

– Когда-нибудь Господь смилуется над нами! – с жаром отвечала она.

Джим искренне переживал, что жена так одинока. Если бы она подружилась с другими женщинами долины, ей бы жилось куда веселее, но она не умела ходить в гости. Примерно раз в месяц Желька отправлялась к матери и целому выводку братьев и сестер, живущих в доме ее старого отца.

– Повеселишься хоть, – говорил Джим. – Будешь весь день щебетать на своем сумасшедшем языке и хохотать над шутками двоюродного братца – ну, того здоровяка со смущенным лицом. Если б мне пришлось искать в тебе недостатки, я бы назвал один: чужестранка ты, чтоб тебя! – Он вспоминал, как она крестит хлеб, прежде чем отправить его в печку, как перед сном встает на колени в изножье кровати, как смотрит на иконку, пришпиленную к дверце шкафа.

Стояла пыльная жаркая июньская погода. В субботу Джим весь день работал в поле, а часов в шесть вечера, когда сенокосилка убрала последнюю полоску овса, загнал машину в сарай и выпустил лошадей пастись на склонах до воскресенья. Наконец Джим вошел в дом: Желька уже накрывала на стол к ужину. Он умылся и сел.

– Ох, устал! Но в Монтерей все равно поеду. Нынче полнолуние.

Она ласково улыбнулась.

– Вот что мы сделаем, – сказал он. – Если хочешь, запряжем лошадей в повозку и поедем вместе.

Желька снова улыбнулась и покачала головой:

– Нет, магазины уже будут закрыты. Лучше я останусь дома.

– Что ж, тогда пойду седлать лошадь. Я думал, не поеду, выпустил всех лошадок пастись. Теперь вот ловить придется. Ты точно не хочешь со мной?

– Если б пораньше выехали, я бы еще успела в магазины – а так ведь только к десяти доберемся.

– Ну, один-то я и к девяти поспею.

Ее губы улыбнулись, однако глаза смотрели настороженно, выжидательно. То ли день был тяжелый, то ли еще что, но Джим вспылил:

– О чем ты думаешь?!

– О чем думаю? Помню, ты спрашивал меня об этом почти каждый день, когда мы только поженились.

– Ну и о чем? – раздраженно допытывался Джим.

– А… ну, я думала про яйца, которые высиживает наша чернушка. – Она встала и подошла к большому календарю на стене. – Завтра или в понедельник вылупятся цыплята.

Уже почти смеркалось, когда Джим побрился, надел синий костюм и новые ботинки. Желька вымыла и убрала всю посуду. Проходя через кухню, Джим увидел, что она поставила рядом с окном лампу и села вязать шерстяные носки.

– И почему ты села здесь? – спросил он. – Обычно ты сидишь вон там. Иногда ты меня удивляешь, ей-богу.

Желька медленно подняла голову от своих проворных рук.

– Так луна же, – тихо пояснила она. – Ты сказал, сегодня будет полнолуние. Я хочу посмотреть на восход луны.

– Глупая, – сказал Джим. – Из окна ее разве увидишь? Уж стороны света ты должна знать.

Она отстраненно улыбнулась:

– Тогда буду смотреть в окно спальни.

Джим надел черную шляпу и вышел. Пройдя через пустой темный сарай, он снял с гвоздя недоуздок и поднялся на поросший травой склон холма. Там он громко и пронзительно свистнул: лошади тут же прекратили есть и медленно потянулись к нему, но футах в двадцати остановились. Джим осторожно подошел к гнедому мерину и повел руку от крупа к шее. Щелкнула пряжка недоуздка. Джим развернулся и пошел вместе с конем к сараю. Там он надел ему на спину седло, туго затянул подпругу, накинул на голову оплетенную серебром узду, застегнул подшеек и приторочил к седлу смотанную веревку. На восточные холмы легла корона из мягкого красного света: полная луна обещала взойти еще до наступления темноты.

Желька до сих пор сидела у кухонного окна и вязала. Джим прошел в угол комнаты и снял со стены свой «винчестер». Заправляя в магазин патроны, он заметил:

– На холмы уже лег лунный свет. Если хочешь увидеть восход, лучше иди на улицу. Сегодня луна будет большая, красная.

– Сейчас пойду, – ответила Желька. – Только ряд довяжу.

Он подошел к ней и погладил по гладкой голове.

– Спокойной ночи. Вернусь, думаю, к полудню.

Она проводила его до двери взглядом сумрачных черных глаз.

Джим забросил винтовку на седло, забрался сам и пустил лошадь шагом. Справа от него из-за темнеющих холмов поднималась огромная красная луна. В двойном свете – луны и последних отблесков заката – очертания деревьев казались небывало четкими, а далекие холмы погрузились в таинственную мглу. Тускло мерцали пыльные листья сумаха, под деревьями лежали бархатно-черные тени. Огромная длинноногая тень коня с всадником двигалась чуть впереди и слева от Джима. С окрестных ферм доносился лай собак, распевающихся перед ночным концертом, и кукареканье петухов – они удивлялись раннему восходу солнца. Джим пустил мерина рысью. Эхо копыт отдавалось от каменного замка за спиной. Джим с тоской подумал о белобрысой Мэй из «Трех звезд»: «Опоздаю ведь, кто-нибудь другой ее перехватит». Луна уже полностью взошла.

Джим проехал не больше мили, когда услышал впереди топот копыт. Через минуту всадник поравнялся с ним и остановился.

– Ты, Джим?

– Ну, я. А, здорово, Джордж!

– Я как раз к тебе собирался. Хотел сказать… Ты ведь знаешь родник, который в верхней части моих земель?

– Как не знать.

– Ну вот, я к нему ходил сегодня днем и нашел кострище, а рядом – копыта да голову теленка. Шкура почти целиком сгорела, но твое клеймо я разглядел.

Джим выругался.

– А давно костер-то жгли?

– Земля под золой была еще теплая. Прошлой ночью небось. Слушай, Джим, я с тобой поехать не могу, мне в город надо, но я решил тебя предупредить.

Джим тихо спросил:

– А сколько там примерно человек было, не знаешь?

– Нет, я особо не приглядывался.

– Что ж, придется съездить и посмотреть, в чем дело. Я тоже собирался в город. Но если завелись воришки, надо с ними покончить: я скот терять не хочу. Если ты не против, я срежу путь через твою землю, Джордж.

– Я б и сам с тобой поехал, да в город надо. У тебя ружье с собой?

– Конечно. Вот, под ногой. Спасибо, что предупредил.

– Да не за что! Срезай где тебе угодно. Доброй ночи!

Джордж развернул лошадь и ускакал в том же направлении, откуда приехал.

Несколько секунд Джим сидел в лунном свете, глядя на свою недвижную тень. Он достал винтовку из кобуры, заправил в магазин патроны и положил ружье поперек луки. Потом свернул налево с дороги, поднялся на невысокий кряж через дубовую рощу, проехал по гребню, заросшему травой, и спустился по другому склону в следующий каньон.

Полчаса спустя Джим вышел к заброшенному лагерю у родника. Поддел ногой и перевернул тяжелую коровью голову, пощупал пыльный язык – чтобы по сухости определить, давно ли убили животное. Зажег спичку и рассмотрел подпаленное клеймо. Наконец Джим вновь сел на коня и по травянистым холмам поскакал к своему дому.

Вершины холмов обдувал теплый летний ветер. Луна, поднявшись на четверть в небо, побледнела и стала цвета крепкого чая. Среди холмов пели койоты, им душераздирающе подвывали собаки с окрестных ферм. Внизу зеленели дубы и желтела летняя трава – в ярком лунном свете все цвета было видно почти как днем.

Джим пошел на звуки колокольцев своего стада: скот мирно жевал траву в компании нескольких оленей. Джим долго прислушивался, не доносится ли откуда топот копыт или человеческие голоса.

В двенадцатом часу он развернул коня к дому, объехал западную башню каменного замка и снова вышел на лунный свет. Внизу тускло светились крыши его дома и сарая. Окно спальни отбрасывало на траву у дома узкий блик.

Заслышав приближение Джима, пасущиеся на склоне лошади подняли головы. Их глаза сверкнули красноватым блеском.

Джим почти подъехал к забору, когда услышал в конюшне топот копыт – он резко осадил мерина и замер, прислушиваясь. И снова: тук-тук. Джим поднял винтовку, бесшумно спешился, бросил коня и стал красться к конюшне.

В темноте слышался скрип зубов: лошадь жевала сено. Джим крался по проходу, пока не дошел до занятого стойла. Там, послушав еще минуту, он чиркнул спичкой о приклад винтовки: перед ним стояла оседланная и взнузданная лошадь, подпруга ослаблена, удила висят под подбородком. Лошадь перестала жевать и повернулась на свет.

Джим задул спичку и быстро вышел из сарая. Он сел на край корыта и заглянул в воду. Мысли возникали в его голове так медленно, что он облекал их в слова и едва слышно проговаривал вслух:

– Может, заглянуть в окно? Нет, тень от моей головы упадет в комнату.

Джим посмотрел на винтовку в своей руке. В тех местах, за которые ее держали, черное покрытие стерлось, обнажив серебристый металл.

Наконец Джим решительно встал и зашагал к дому. На заднем крыльце, прежде чем ступать на доски, он осторожно проверял ногой каждую. Из-под дома вылезли три пса: встряхнулись, потянулись, помахали хвостами и снова легли спать.

На кухне было темно, но Джим знал, где что стоит. Он вытянул вперед одну руку и, шагая по комнате, прикасался то к углу стола, то спинке стула, то к вешалке для полотенец. Он шел так бесшумно, что сам не слышал собственных шагов: только дыхание и шелест брючин друг о друга, да тиканье карманных часов. Дверь в спальню была распахнута, из нее на пол кухни падал прямоугольник лунного света.

Лунный свет лежал и на кровати. Желька спала на спине, накрыв мягкой голой рукой лоб и глаза. Мужчину Джим не разглядел: он спал лицом к окну. Джим затаил дыхание и смотрел. Вдруг Желька пошевелилась во сне, а мужчина вздохнул и повернулся лицом к двери – то был двоюродный брат Жельки, всегда чем-то смущенный здоровяк.

Джим развернулся, быстро и бесшумно прошел через кухню и спустился по ступенькам. Он вернулся к корыту и снова присел на его край. Луна была белая как мел и плавала на поверхности воды, освещая на дне упавшие с губ лошадей соломинки. Он отчетливо видел комариных личинок, дрыгающихся в воде, а на самом дне лежал тритон.

Джим несколько раз всхлипнул: сухо, натужно, удушливо, и сам не понял почему – ведь все его мысли были о заросших травой склонах и об одиноком летнем ветре.

Потом он вспомнил, как его мама ставила ведро под зарезанную свинью, чтобы собрать кровь. Сама она отшатывалась, а ведро держала на вытянутых руках, чтобы не забрызгало одежду.

Джим окунул руку в корыто и разбил луну на множество крошечных желтых водоворотов. Смочив лоб, он встал и пошел в дом. Он уже не старался двигаться бесшумно, однако по кухне прошел на цыпочках и замер в дверях, глядя на Жельку. Та шевельнула рукой, приоткрыла глаза… и тут же распахнула. Они влажно блеснули в лунном свете. Джим заглянул в них, но лицо его не дрогнуло. Из носа Жельки выкатилась крошечная капля и остановилась в ложбинке над верхней губой. Жена смотрела прямо на него.

Джим взвел ружье. Стальной щелчок огласил весь дом. Спящий мужчина беспокойно пошевелился. У Джима затряслись руки. Он поднял винтовку и крепко стиснул, чтобы не дрожала. Взял на мушку белый прямоугольник между бровями и линией роста волос. Мушка немного подрожала и замерла на месте.

Грянул выстрел. Джим, все еще смотревший на кровать поверх дула, увидел, как вся она вздрогнула от удара. На белом лбу мужчины появилась маленькая черная дырочка без единой капли крови. Зато особая пуля – с полостью в головной части – размозжила затылок и вышибла мозги на подушку.

В горле у двоюродного брата Жельки что-то булькнуло. Руки выползли из-под одеяла, точно огромные белые пауки, вздрогнули и умерли.

Джим медленно перевел взгляд на жену. По лицу у нее бежали слезы. Глаза неотрывно смотрели на кончик дула. Она тихо скулила, точно замерзший щенок.

Джим в панике развернулся. Его сапоги застучали по кухонному полу, на улице он замер и медленно двинулся обратно к корыту. В горле застряло что-то соленое, сердце больно сжималось. Он стянул шляпу и окунул голову в корыто, потом перегнулся через него и сблевал на землю. Из дома доносились шаги и тихое поскуливание Жельки. Джим выпрямился: силы его покинули, голова кружилась.

Он устало прошел через загон на пастбище. На свисток пришел его оседланный конь. Джим машинально затянул подпругу, забрался в седло и поехал вниз по дороге, в долину. Под ним летела приземистая черная тень. Белая луна висела высоко, монотонно лаяли собаки.

На рассвете, распугав кур, во двор въехала запряженная двумя лошадьми повозка. Спереди сидели помощник шерифа и следователь, а в кузове, опираясь на седло, – Джим Мур. Его уставший мерин плелся следом. Помощник шерифа остановил лошадей, и все трое сошли на землю.

Джим спросил:

– А мне обязательно заходить в дом? Я слишком измотан, чтобы смотреть на это…

Следователь поджал губу и окинул дом взглядом.

– Пожалуй, необязательно. Мы сами все осмотрим.

Джим поплелся к корыту.

– Слушайте… вы там приберите немного, ладно? Ну, вы поняли…

Помощник шерифа и следователь вошли в дом.

Через несколько минут они вышли, неся на руках окоченевший труп, завернутый в покрывало. Они погрузили его в кузов, и тогда к ним подошел Джим.

– Теперь я поеду с вами?

– Где ваша жена, мистер Мур? – строго спросил помощник шерифа.

– Не знаю, – устало ответил Джим. – Должна быть поблизости.

– Вы уверены, что не убили и ее?

– Нет, я ее пальцем не тронул. Сегодня же найду и привезу… Если вы меня не заберете с собой, конечно.

– У нас есть ваше признание, – сказал следователь. – Да и глаза тоже на месте! Верно, Уилл? Конечно, вас обвинят в убийстве, но обвинение скорее всего снимут. Так всегда бывает в наших краях. Вы полегче с женой, мистер Мур.

– Я ее не трону.

Он встал и проводил взглядом отъезжающую повозку, лениво пиная ногами пыль. Жаркое июньское солнце показалось из-за холмов и зловеще сверкнуло в окне спальни.

Джим медленно вернулся в дом и снял со стены девятифутовый пастуший кнут с вшитым свинцом. Затем пересек двор и вошел в сарай. Взбираясь по лестнице на сеновал, он услышал пронзительный щенячий визг.

Вскоре Джим вышел из сарая: на плече у него висела жена. Он ласково опустил ее рядом с корытом. В волосах у Жельки было сено, рубашка на спине в кровавых полосках.

Джим намочил свою бандану и протер ее искусанные губы, умыл лицо и отвел назад волосы. Ее сумрачные глаза следили за каждым его движением.

– Ты меня побил, – сказала она. – Сильно.

– Чуть не убил, – мрачно согласился Джим.

Жарко палило солнце. Мимо в поисках крови прожужжали несколько оводов.

Желька попыталась улыбнуться опухшими губами:

– Ты хоть что-нибудь ел?

– Нет, ничего.

– Пойду поджарю тебе яичницу. – Она с трудом поднялась на ноги.

– Давай помогу, – сказал Джим. – Сначала надо снять твою блузку, а то присохнет – больно будет отдирать.

– Нет, я сама. – Голос у нее был звучный, как никогда. Тепло взглянув на мужа, Желька развернулась и зашагала к дому.

Джим все сидел на краю корыта. Скоро из трубы на крыше начал подниматься дым, а еще через несколько минут Желька крикнула в дверь:

– Джим, иди завтракать!

На теплой тарелке лежали четыре яйца и четыре толстых ломтика бекона.

– Кофе сейчас сварится.

– А ты что, не будешь?

– Нет, губы слишком болят.

Джим жадно набросился на яйца, а потом, наевшись, поднял глаза на жену. Та гладко причесала черные волосы и надела свежую белую блузку.

– Сегодня поедем в город, – сказал он. – Закажу там бревна, доски – построим новый дом в глубине долины.

Желька бросила мимолетный взгляд на дверь спальни и снова посмотрела на мужа.

– Хорошо, – сказала она. – Так и сделаем. – А потом добавила: – Ты еще будешь меня пороть? За… это?

– Нет, за это больше не буду.

Она улыбнулась и села на стул рядом с ним, а Джим ласково провел рукой по ее волосам и шее.