Сразу после доставки Владислава Барановского поручник Роман Видерский начал его допрос.

— Нехорошо, Барановский, — сказал он после записи анкетных данных, — вы снова к нам попали. А, выходя на свободу, клялись, что больше уж никогда мы с вами не встретимся, нехорошо.

— Каждый может встать перед витриной и рассматривать товары, которые там лежат. Я слышал об одном типе из Варшавы, который камнем вырезал стекло в витрине у «Ювелира». У меня не было никакого камня, да и на витрине никакого перстня не было.

— Вы это бросьте, Барановский! Мы оба знаем, о чем идет речь.

— Пан поручник, если человек иногда пару грошей заработает, что в этом плохого? Если кто–то не хочет идти в магазин с вещами, а просит об этом меня, это наше дело. А когда меня сцапал этот… — Барановский прикусил язык, чтобы не получить новое обвинение в оскорблении властей, — пан милиционер, то я вообще ничем не занимался. Даже не заглядывал в магазин.

— Вы прекрасно знаете, о чем идет речь. А откуда у вас это пятно на лице? Когда мы виделись в последний раз, еще перед тем как вас посадили, этого украшения у вас еще не было?

— Да это так, дружеская шутка, — объяснил Барановский. — У меня очень крепкий сон. Меня можно не только вынести из комнаты, но даже в воду опустить, а я не проснусь. И когда я спал, один ради смеха приложил мне к лицу горящую папиросу. Запахло паленым мясом, а я даже не проснулся, так крепко я сплю.

«Лжет, — подумал поручник, — но меня это не интересует». И продолжал спрашивать дальше:

— А что вы делали последние три дня на Мазурской?

— Я там никогда не был.

— Не был? Это странно. Вас видели там в утренние часы. А вчера вы тащили два тяжелых чемодана. С Мазурской на стоянку такси.

— Это был не я! Мало ли людей ходит по улицам с чемоданами в руках?

— Слушайте, Барановский, не делайте из меня дурака. Ничего не поделаешь, попались. Лучше говорить правду. Где находится товар?

— Я ни о чем не знаю, пан поручник.

— Хорошо, не хотите говорить, не надо. Только потом об этом не пожалейте. Вы слишком стреляный воробей, чтобы вам нужно было объяснить; что суд всегда принимает во внимание чистосердечное признание и возврат украденных вещей. Раз проиграли — надо платить.

— Не понимаю, о чем поручник говорит.

— Хорошо. Раз не понимаете, что было на Мазурской, мы постараемся освежить вашу память. Есть тут один человек, который вас видел и узнал.

Была устроена очная ставка. Барановского вместе с семью другими людьми поставили в ряд. Среди них были и работники милиции, и мелкая «плотва», задержанная при различных оказиях. Машинист Мысловский без колебаний указал на Барановского.

— Вот этот! Наверняка этот!

— Я первый раз вижу этого пана, — защищался Барановский.

— Неправда, — обиделся железнодорожник. — Я видел его три дня подряд, когда он крутился около нашего дома. А вчера он нес два тяжелых чемодана, свернул с Мазурской на улицу Народного единства, прошел мимо меня и чуть меня не толкнул.

— Ну что, Барановский? — спросил офицер милиции, когда они снова остались одни.

— Я ничего не знаю, — упрямился вор.

— Тогда, может быть, поговорим об улице Бучка?

— Что за Бучка?

— Не притворяйтесь, что не знаете, где находится улица Бучка. Ведь от Мазурской это два шага. Могу вам даже напомнить номер дома — девятнадцать. Квартира на втором этаже. Там вы тоже отворили дверь с помощью подобранных ключей. Росиньская помешала вам в работе, поэтому вы ее… Интересно только, чем вы ее ударили?

— А, вот о чем идет речь, — преступник принял удивленный вид. — Зря стараетесь. Это дело вы мне не пришьете.

— Кто знает, может и пришьем. Там вас тоже видели. Найдем свидетелей, которые вас узнают. На такой же очной ставке.

— Этот старый дурак врал, как собака, значит, и другие могут делать то же самое. Тем хуже для милиции. Над вами будут смеяться.

— Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Если вы сегодня такой неразговорчивый, поговорим завтра. Может, у вас память немного освежится, когда посидите под арестом.

— Могу посидеть. Почему бы нет? Разве тюрьма не для людей? — Барановский до сих пор держался дерзко и надменно. Когда он говорил об улице Бучка, поручник почувствовал в его словах истинную уверенность в себе. Офицер был уверен, что после предоставления ему конкретных доказательств Барановский начнет говорить о краже на улице Мазурской.

«Неужели это были два разных дела? — задумался Видерский после того, как Барановского увели. — На улице Бучка было совершено убийство. Если бы он имел с этим что–то общее, не вел бы себя так. Лгал бы напропалую. А он явно не испугался угрозы еще одной очной ставки и даже говорил о том, что над милицией будут смеяться».

Для верности поручник велел фотографу сделать целую серию снимков Барановского в разных позах, кроме прочих, поднимающегося и спускающегося по лестнице. Когда через три часа фотографии были у него на столе, Видерский сунул их в карман и поехал в больницу к Анне Врублевской. Он не терял надежды, что девушка вспомнит ту таинственную личность, которую видела на лестнице в субботу 18 ноября, в день убийства Люции Росиньской.

— Нет, это не он.

— Точно? Вы не ошибаетесь?

— Точно.

— А какую разницу вы видите между ним и тем мужчиной с лестницы?

— Не знаю. Я не могу ответить на этот вопрос. Я только знаю, что это не тот человек. Ведь я же вообще не могла бы поклясться, что кого–то видела. Может быть, это все приснилось мне в какую–то ночь после убийства?

— Нет! Это был не сон, — поручник был уверен в этом. — Вы его видели, и поэтому он хотел вас убить. Когда вас выпишут из больницы?

— Наверное, завтра во второй половине дня. Сколько же можно держать в кровати здорового человека!

— Этот мужчина на лестнице был выше ростом? А может быть, иначе одет? Не в плаще, а в пальто? Или только в костюме?

— Никакие вопросы, поручник, мне не помогут. Я не могу вспомнить, много думала об этой настоящей или воображаемой встрече, но безрезультатно.

Когда поручник вернулся из больницы, его уже ждал Адам Малиняк. Зная практически весь преступный мир портового города, он с самого утра вращался в этих сферах. Принес целую кучу сведений о задержанном Баране, или Владиславе Барановском.

Когда Барановский вернулся из тюрьмы, где просидел три года, ни один крупный валютчик не хотел иметь с ним дела. В свое время, чтобы получить меньший срок, Барановский «сыпанул» одного из тузов щецинского черного рынка. К тому же милиция вроде бы нашла у Барановского значительно меньше денег, чем он получил от валютчиков на закупку партии долларов, во время которой он попался. Вначале его даже сочли «доносчиком». Только суд и суровый приговор отчасти реабилитировали его в глазах преступного мира. Во всяком случае после выхода из тюрьмы Барановский нашел все двери закрытыми. Он хотел работать один, но для этого нужно было располагать несколькими тысячами наличных либо иметь поручительство одного из банкиров. Иначе трудно было бы даже зацепиться, тем более когда конкуренция наступает на пятки.

Несмотря на это, Барановский старался крутиться в местах, где можно было купить у иностранцев доллары или другую валюту по курсу более низкому, чем в кассах «Орбиса».

Несколько раз ему намекали, чтобы он «отчаливал». Когда это не помогло, дело дошло до большой потасовки перед «Каскадом». Кто знает, может быть, на этом окончательно закончилась бы карьера Барана, если бы не милицейская машина, которая появилась в критический момент.

Поймали Барановского и еще двоих участников этой авантюры и привезли их в милицию. Там все они рассказали сказку о драке из–за какой–то девицы, и после сорока восьми часов, проведенных под арестом, все трое были выпущены.

Потасовка произошла в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое ноября. Всех пташек выпустили на свободу в субботу, восемнадцатого ноября, где–то около одиннадцати утра.

— Теперь я понимаю, — рассмеялся поручник, выслушав рассказ Малиняка, — почему Барановский совершенно не испугался, когда я говорил о преступлении на улице Бучка. У него было самое лучшее алиби, какое только можно иметь, потому что он сидел под арестом. Он хотел открыть это позднее, чтобы высмеять нас в глазах прокурора, когда тот будет его допрашивать.

— Это еще не все, — продолжил свой рассказ Малиняк. — Этот Барановский, прежде чем его посадили, имел в Щецине приятельницу, как они это называют «невесту», такая птичка второго сорта. Когда он вышел на свободу, то вернулся к ней. Она, правда, выгнала его, и он у нее не живет, но, видимо, они пришли к согласию и вместе орудуют, потому что в последнее время их видели вдвоем.

— А у девушки есть семья? Нужно сделать обыск у нее, у ее подруг и их покровителей. Вещи должны быть где–то спрятаны.

— Я набрал целый список имен, — похвалился Адам. — Думаю, что товар находится у брата этой птички в Грифине. Братик у нее тоже ничего. Уже два раза сидел. Иногда работает на стройках, последние два года без работы. Чем живет? Давно его ни на чем не ловили.

Через полчаса четыре милицейские «варшавы» выехали за город. Одна из них направилась в сторону Грифина. Там, в доме, занимаемом Брониславом Клюхом, на чердаке были обнаружены два чемодана. Один из них был перевязан шнуром. Клюх заявил, что ничего об этих чемоданах не знает: ни откуда они там взялись, ни что в них содержится. Поэтому, не теряя время на бесполезные разговоры, милиционеры забрали это все в машину. Там нашлось также место и для Бронислава Клюха. Не прошло и трех часов, когда вся экспедиция высадилась перед зданием коменды в Щецине. В чемоданах, как и предполагалось, были найдены все вещи, украденные в квартире на улице Мазурской.

Клюх, которого допрашивал поручник Видерский, несколько изменил тактику. Он сам признался, что сказка о чемоданах, которые неизвестно каким образом оказались на чердаке, звучит неправдоподобно. Поэтому он начал с другой стороны.

— Вчера вечером, — объяснил он, — приехал ко мне на такси один знакомый. Он рассказал мне, что поссорился с женой и ушел из дома. Просил, чтобы я спрятал эти чемоданы, потому что в них его личные вещи. Удалось ему забрать их из квартиры, когда жена ушла. А спрятать хотел для того, чтобы жена не нашла.

— А как зовут этого вашего знакомого?

— Как его зовут, я не знаю. Мы работали вместе на стройке дома на аллее Войска Польского. Там, где до этого были частные магазины.

— Такой мало знакомый человек и нашел вас аж в Грифине?

— А он был у меня летом. Приезжал ловить рыбу.

— Это интересно. Что, в Щецине ему было мало воды?

Клюх молчал и не знал, что ответить.

— Я покажу вам этого вашего знакомого, — поручник вынул из ящика стола последние снимки Барановского и положил на столе. — Это он?

— Нет. Это не он. Этого я первый раз вижу.

— Я так и думал. Ирена, ваша сестра, его тоже, наверное, никогда не видела. Кого вы хотите обмануть, Клюх? Барана не знаете?

Житель Грифина сделал удивленное лицо.

— Это был Баран? Я не узнал его! Как человек меняется в тюрьме!

— Вы тоже изменитесь, потому что эта афера с чемоданами украденного на Мазурской будет вам дорого стоить. Тем более, что вместо того, чтобы сразу говорить правду, вы лжете, но и обманывать нужно уметь. Вы сами себя закапываете. Барану уже ничего не поможет, потому что он уже сидит у нас. Его узнали свидетели, и он оставил свои отпечатки в квартире. Хотите тонуть вместе с ним, тоните. На вашем месте я сказал бы правду.

— Пан поручник, клянусь богом, я не знаю, откуда он взял эти чемоданы и что в них было. Только здесь я это увидел. Он попросил меня спрятать, я их спрятал. Откуда я мог знать, что этот идиот взялся за такую работу.

— Когда он это привез? Он или Ирена?

— Он. Один был. — Клюх решил, по крайней мере, сестру защитить, — приехал вчера около трех. Притащил чемоданы и попросил: «Бронек, спрячь мои вещи на пару дней, пока я не найду себе местечка в Щецине. Только спрячь, потому что тебя могут спрашивать».

— Кто должен был спрашивать?

— Я думал, что те, с которыми он раньше работал. Они были злые на него за то, что он взял у них пару тысяч и не отдал. Это было, когда он сел в тюрьму на три года.

— И вы спрятали чемоданы?

— Я сказал ему, что если он не хочет, чтобы они стояли на виду, пусть отнесет их на чердак. Он взял один и полез по лестнице, чуть не слетел оттуда. Потом попросил, чтобы я ему подал второй. Что он с ними делал, я не проверял.

—– Почему сразу не признались, когда милиция приехала и спрашивала, привозил ли вчера Баран какие–нибудь вещи?

— Я не думал, — честно сказал Клюх, — что вы об этом знаете и что найдете эти чемоданы на чердаке.

— Хорошо, что хоть теперь убедились, что милиция много знает и умеет искать. С самого начала нужно было говорить правду, тогда бы милиция оставила вас дома. А теперь будете объясняться перед прокурором.

— Пан поручник, отпустите меня!

— Вы сами знаете, что я не могу этого сделать. Вы слишком поздно поумнели.

— У меня жена и двое детей, — задержанный пробовал возбудить жалость к себе.

— Теперь вы о них вспомнили? Вы же не даете денег на их содержание. Если бы жена не зарабатывала сама, ваши дети голодали бы. Да и из этих скромных заработков вы еще забираете себе на водку. Почему вы не работаете? Впрочем, все это вы объясните прокурору. Будет так, как он решит, я вас освободить не могу. Не надо было делать глупостей.

Результаты дактилоскопического анализа подтвердили материалы расследования. Отпечатки пальцев на бутылке с водкой из буфета супругов Ивановских принадлежали Барановскому. Он еще не знал, что так хитро укрытые вещи милиция смогла отыскать, а брат его подруги находится по соседству с ним, и поэтому ни в чем не признавался.

— Послушайте, Барановский, — объяснил поручник, — не стройте из себя сумасшедшего. Это не имеет смысла. Вас узнал свидетель Мысловский. У нас есть также ваши отпечатки пальцев, найденные на улице Мазурской.

— Неправда. Я не был там. Никаких отпечатков у вас нет.

— Мы знаем, что вы работали в перчатках, наверное, в тех самых, которые мы нашли в вашем плаще. Но когда открывали бутылку с водкой, вам пришлось их снять. В шерстяных перчатках трудно отвернуть пробку, и бутылка может выскользнуть и упасть на пол. Была бы большая потеря, правда? Вот поэтому ваши пальчики и остались на стекле.

Барановский покраснел, но молчал.

— А что сделали с товаром? С этими двумя чемоданами, которые вы тащили, когда вас встретил Мысловский?

— Никаких чемоданов я не тащил, — упрямился Барановский.

— Может быть, вам их показать? Вы напрасно трудились, увозя их в Грифин. Жаль ваших трудов.

Говоря это, поручник отворил дверь в соседнюю комнату, где посредине стоял стол, а на нем чемоданы, привезенные из квартиры Клюха.

— Что, те самые?

— Никогда их не видел.

— Ох, Барановский, Барановский. Как хотите, можете и дальше лгать. Это ваше дело. Но подумайте, зачем это вам нужно? Лучше вам от этого будет или хуже? Как вы думаете? Ваш, как бы это назвать, вроде бы зять, Бронек Клюх уже взялся за ум и честно сказал всю правду. А вы продолжаете все отрицать. Зачем вам это нужно? Прочитать вам показания Клюха?

— Не надо.

— Клюх рассказал правду, и если прокурор решит отпустить его до суда, мы не будем возражать.

— Меня не отпустит.

— Конечно, не отпустит. На это даже не рассчитывайте. Но существуют смягчающие обстоятельства, которые суд примет во внимание, когда будет решать вашу судьбу. Вы никогда раньше не вламывались в квартиры. И этот замысел родился не в вашей голове. Кто–то навел вас на квартиру по улице Мазурской. Ключи тоже вам дал. Вы бы не смогли открыть эти замки. Без комплекта ключей вы до сих пор стояли бы там у дверей. А я вам скажу, кто вам дал ключи и для чего.

— Кто? — Барановский перестал бессмысленно опровергать доказательства.

— Тот, который на Бучке убил старую Росиньскую. Он хотел вас втянуть в это дело. Не я и милиция, а именно он. Техника проникновения в квартиру та же самая. То же самое время совершения кражи и тоже в пустой квартире, когда все на работе.

— Никто меня не впутает в дело на улице Бучка.

— Знаю. Вы сидели тогда под арестом. После драки у «Каскада». Но этот тип об этом не знал. Вы же ему об этом не говорили. Поэтому он предложил вам работу на Мазурской и думал, что свалит на вас и убийство на Бучка. Разве не так?

— Когда вы мне так задурили голову, я уж не знаю, что сказать.

— Я могу подождать. Если хотите, то возвращайтесь в камеру и подумайте. Возьмитесь за ум, захотите говорить, тогда побеседуем. Тогда я перевел бы вас в следственную камеру. Там лучше, чем здесь.

— Меня не купите, поручник.

— Зачем мне вас покупать, когда вы и так завязли по уши. Неужели у нас мало доказательств, чтобы хоть сегодня передать дело прокурору? Можно писать обвинительный акт, и в следующем месяце будет суд. Получите самое малое четыре года. Каждый адвокат вам это скажет. Впрочем, что я вам буду объяснять. Вам же не впервой. Ну так как, Барановский?

Арестованный молчал. Офицер милиции сделал движение, как будто хотел взяться за телефон, чтобы вызвать сопровождающего.

— А если я… — Барановский оборвал начатое предложение.

Поручник снял руку с аппарата.

— Ну говорите.

— Если вы говорите про смягчающие обстоятельства, то…

— Даю слово, что вас не обману. Подчеркнем это в протоколе, что признались и искренне рассказали обо всем.

— Теперь я вижу, что он действительно хотел меня втянуть…

— Я в этом совершенно уверен, — подтвердил поручник.

— Это было так, — начал свой рассказ Барановский. — Я сидел тогда первый раз. Дурак был. Вырвал у одной бабы сумочку и пытался сбежать, меня сцапали, и суд присудил десять месяцев, потому что до этого я был несудимый. Мне было только девятнадцать лет. Это было в пятьдесят восьмом году. После приговора меня поместили в тюрьму в Штуме. Там я познакомился с Золотой Ручкой, с Норковским. Пан поручник о нем слышал?

— Нет, — честно сказал офицер милиции.

— Это был самый лучший специалист по сейфам в Польше. Я сидел с ним в одной камере, — похвалился Барановский. — Сам начальник тюрьмы его уважал. Рассказывали, что когда в Гданьске пан воевода потерял ключи от сейфа, то присылали машину в Штум, за Норковским. И он за пятнадцать минут открыл ему сейф. Сам воевода поблагодарил Золотую Ручку и руку ему пожал.

Видерский не прерывал его, хотя хорошо знал истории такого рода. В каждой тюрьме кружит подобная сказка о гениальном специалисте, которого различные государственные власти приглашают для открывания сейфов с важными документами. В этих легендах не было ни слова правды. Но пусть Барановский говорит. В конце концов мог существовать какой–то известный специалист по сейфам Норковский и мог отбывать наказание в тюрьме в Штуме, одновременно с Барановским.

— Он работал в тюремной слесарной мастерской. Если кому–нибудь из стражников нужно было сделать ключи, они всегда обращались к Норковскому. Ему не надо было приносить весь замок. Ключ, который выходил из его рук, идеально подходил к нужному замку.

— А для замков «ейл» он тоже делал ключи?

— Для такого специалиста не было разницы, к какому замку делать ключи. Помню, однажды начальник отделения принес ему какой–то заграничный замок. Ключа к нему вообще не было. Золотая Ручка в два часа сделал аж три ключа. Такой специалист!

— Ну и что стало с этим Норковским?

— Ничего. Вышел на свободу. Когда меня привезли в Штум, он уже заканчивал свой срок. Мы сидели с ним неполных два месяца. Потом я его больше не встречал, только теперь в Щецине.

— Где?

— Мы встретились в Аллее Пястов. Я там ночевал у одного дружка.

Хорошо одет, при галстуке, как какой–нибудь служащий. Я не сразу его узнал. Не могу ничего сказать, вежливо со мной поздоровался. Пригласил в пивную, поставил рюмочку. Посидели, я рассказал ему о себе, а он вдруг говорит: «Знаешь, Баран, у меня есть для тебя хорошая работа, мог бы подзаработать».

Я в таком прогаре был, что, если бы не Ирка, не было бы и что в рот положить. Вы, наверное, знаете, меня отовсюду поперли. И перед Домом моряка тоже не мог показаться. Пришлось мне стать «конем». А что теперь «конь» заработает? Поэтому я подставил ухо и слушал, что Золотая Ручка мне говорит.

«Риска нет никакого, — объяснял Норковский, — квартира до трех часов стоит пустая. На лестнице тоже людей не бывает. Дом тихий. Взрослые работают, дети в школе. Войдешь в квартиру и пошукаешь. Там должны быть большие деньги и другое добро. Она ходит в мехах за восемьдесят тысяч».

Я выслушал его и говорю, что никогда так не работал. Не смогу открыть двери. Он рассмеялся.

«Конечно, не сможешь. Но это не твоя забота. Такие ключики тебе сделаю, что лучше будут поворачиваться в замках, чем настоящие. Чтобы не думал, что я тебя обманываю, дам тебе адрес, сам понаблюдай. Детская работа».

Я спрашивал его, почему он сам не идет, раз это так легко.

«Не могу, — объяснял Норковский, — там все меня знают. Если бы кто–нибудь меня увидел в доме или даже на Мазурской, считай все. А ты — другое дело. Никто тебя там не знает, никогда не видел. Я дам ключи, ты — работу. Поделимся пополам. Думаю, что тысяч по двадцать получим. А может, и побольше».

Так меня уговаривал, так убеждал, что я в конце концов согласился. Осмотрел этот дом. Место хорошее. Магазинов внизу нет, людей мало. Тогда меня этот железнодорожник и приметил. А я его даже не заметил.

— А когда вы получили ключи от Норковского?

— Мы условились с ним на среду, на тот день, когда я пошел в эту квартиру, на десять утра у Портовых ворот. Он уже ждал и дал мне ключи на шнурке. И еще мне приказал: «Делай все в перчатках. Бери только наличные, часы и драгоценности. А все, что висит в шкафах, вывали на пол. Если там будут книжки на полках, то тоже кидай их на пол. Порви и уничтожь побольше вещей. Не бойся и не спеши. У тебя много времени. Я очень зол на этих людей, не жалей их. Это он меня сыпанул пятнадцать лет назад. Как все сделаешь, на Аллее Народного Единства есть стоянка такси. Спрячь пока все у себя, вечером встретимся в восемь часов в «Сказке». Тогда я скажу тебе, что делать дальше, а ключи выброси».

— И что дальше?

— Пан поручник сам знает. Вошел в квартиру, ключики подошли. Никто меня по дороге не встретил. Вижу, что в халупе этой намного бедней, чем Норковский мне рассказывал. Конечно, немного барахла там было: какие–то платья, костюмы, но ни мехов, ни часов, ни денег. И я подумал, что надо брать, что есть. Нашел два чемодана, упаковал туда, что получше, и ходу. Еще водки выпил. Дурак был, снял перчатки, потому что неудобно было. Не думал, что кто–нибудь заметит.

— Но вы ведь ничего не уничтожили в этой квартире.

— А что я должен был уничтожить? Это же бедняки. Если бы я знал, что только это там найду, никогда бы на эту работу не согласился. Норковский мне совсем другое рассказывал. Говорил, что если получше поискать под бельем или в книжках, то и доллары можно найти. Зачем же мне им еще было вредить? Я пожалел их, даже если правда, что они засыпали Золотую Ручку.

— На встречу с Норковским вы не пошли?

— За кого вы меня принимаете, пан поручник? Разве я стал бы подводить старого товарища? Конечно, пошел. Хотел ему сказать, чтобы в другой раз наводку делал, потому что там, на Мазурской, мало что можно было взять.

— А что Норковский на это?

— Я был в «Сказке» еще до восьми. И ждал больше часа. Золотая Ручка не пришел.