— Еще одно, Барановский, расскажите нам, как этот Норковский выглядит? — поручник задал этот вопрос в конце беседы,

Владислав Барановский задумался.

— Не знаю, что сказать. Я уже говорил, что выглядит хорошо. Костюм, галстук. Черное пальто и шляпа. Когда встретил его в первый раз, у него был портфель. Как обычный служащий.

— А голова? Какие волосы? Когда пошли в пивную, он же не сидел там в пальто и шляпе?

— Ну… нет. Волосы у него ни темные и ни светлые. Чуть светлее моих. Зачесаны наверх. Он немного полысел с тех пор, как я сидел с ним в Штуме.

— Сколько лет ему теперь?

— Пятьдесят, наверное, стукнуло.

— Особых примет нет? Таких, как ваше пятно?

— Нет, — хотя Барановский сказал уже достаточно много, рассказывая о внешности Норковского, он обдумывал каждое слово. Было явно видно, что если бы он не боялся поручника, ничего бы больше не сказал.

— А какое у него лицо?

— Самое обычное.

— Я спрашиваю, круглое или продолговатое?

— Наверное, круглое.

— Ох, Барановский, вы явно хотите меня вывести из себя. Сидели с ним в одной камере, потом пили вместе в ресторане, а о том, как он выглядит, слова из вас не вытянешь. Раз узнали его в Щецине через столько лет, значит, хорошо его запомнили.

— Глаза голубые, нос немного вздернутый, лысина прикрыта волосами. Не слишком высокий, не слишком полный. Может быть, чуть повыше, немного полнее меня.

— А очки носит?

— Теперь нет. А в Штуме во время работы он надевал.

— Значит, у него дальнозоркость?

— Да. Дальнозоркость. На левой руке, высоко, что–то у него было вытатуировано.

— Ну наконец–то вернулась к вам память. Жена, дети были?

— О детях никогда не говорил. Несколько раз упоминал, что жена у него умерла и никто передач не приносит. А зачем ему были передачи? Сам зарабатывал, всегда имел деньги. Да и каждый угощал его всем, что имел. Уважали его в Штуме, был он вторым после начальника.

— А теперь не вспоминал о семье? Не говорил, где живет в Щецине?

— Нет. Вначале мы говорили обо мне и моих злосчастьях, а потом он предложил мне этот скок на Мазурской.

Поскольку Барановский больше ничего не знал либо не хотел сказать, поручник решил, что допрос следует прекратить.

В этот день прокурор Витольд Щербинский долго совещался с поручником Романом Видерским.

— Это описание ничего нам не дает, — утверждал прокурор, — людей, выглядящих так, в Щецине не меньше двадцати тысяч. Если не в два раза больше. Особая примета, татуировка, тоже весьма проблематична. В преступном мире почти у всех есть какие–то татуировки. Впрочем, эту Баран видел девять лет назад. Норковский давно мог ее вывести, сейчас это не представляет проблемы.

— И все же дело движется вперед.

— Вы проверили фамилию Норковский?

— Проверил немедленно. В городе есть несколько семей, носящих такую фамилию, но никого из них нельзя даже заподозрить в связи с убийством на улице Бучка.

— Отсюда вывод, что преступник либо выступает под другим фальшивым именем, либо не зарегистрирован в Щецине.

— Мы уже отправили телефонограмму в Главное Адресное Бюро в Варшаве. Получим информацию обо всех Норковских во всей стране. Посмотрим, может быть, этим способом что–нибудь найдем.

— Нам еще повезло, что наша Золотая Ручка не называет себя Ковальским или Каминьским. Ведь мы даже не знаем его имени.

— Оно будет у нас вместе с остальными анкетными данными. Я послал одного из наших людей в Штум. Он должен собрать все имеющиеся сведения о Норковском, который отбывал в этой тюрьме наказание и был выпущен на свободу в 1958 или 1959 году. Этим способом мы получим не только полные данные об убийце, но и его фотографию.

— Убийцы? Не вижу никаких доказательств, позволяющих утверждать это в настоящее время, — предостерег его прокурор.

— Пан прокурор очень осторожен. Даже в частном разговоре со мной. Ведь вы тоже уверены, что речь идет об убийце с улицы Бучка.

— Может быть, и уверен, — прокурор был строг, — но пока у меня нет ни одного, даже малейшего доказательства, я так говорить не могу.

— Показания Барановского являются таким доказательством.

— Совсем необязательно.

— Обратите внимание, пан прокурор, на то место его показаний, где Баран рассказывает, как Норковский велел ему в квартире Ивановских все выбрасывать на пол и ломать.

— И что из этого?

— Он явно хотел повесить на него убийство на улице Бучка. Тот же самый способ проникновения в квартиру, то же самое время дня и идентичное поведение в квартире. Бессмысленное уничтожение всего. Норковский даже предупреждал, чтобы его компаньон брал в доме только наличные, драгоценности и меха и не брал ничего иного. Он старался, чтобы те два преступления были как можно больше похожи. Я уверен, что если бы мы сами не поймали Барановского, Золотая Ручка каким–нибудь образом помог бы нам в этом деле. А тогда, при отсутствии алиби, валютчика ждали бы большие неприятности. Ведь ни вы, ни я, ни суд, никто не поверил бы в сказочку о добром дяде, который ходит по Щецину и раздает комплекты ключей от пустых квартир.

— Да, — признал прокурор, — Барановский оказался бы в неприятном положении. Но есть два обстоятельства, которые бы его спасли. Прежде всего отсутствие наличных. Человек такого типа не мог бы спокойно сидеть с восемьюдесятью шестью тысячами в кармане. Во–вторых, ключи. Следствие не смогло бы доказать, каким образом к нему попали два комплекта ключей от квартир совершенно незнакомых ему людей.

— Во всяком случае убийца, преподнеся нам Барановского на блюдечке, выигрывал очень многое. В течение долгого времени следствие было бы направлено на то, чтобы доказать вину этого валютчика. А истинный преступник получил бы свободу действий и возможность дальнейшего запутывания следов, а ему это необходимо.

— В этом вы правы, поручник. Это только гипотеза, но она звучит правдоподобно. Попытка убийства Ханки Врублевской, отправление Барановского в квартиру на Мазурской свидетельствуют о том, что убийца не чувствует себя в безопасности и пытается любой ценой поправить это положение.

— Понятно. Я представляю, в каком напряжении этот человек живет. Если кто–нибудь повнимательней посмотрит на него, убийце уже кажется, что его разоблачили. Я не завидую чувствам, которые он испытывает, проходя по лестнице мимо многих людей, которые его хорошо знают. А вид Ханки Врублевской, единственного свидетеля, потому что она, возможно, видела его на лестнице, вызывает у него панический страх. Ничего удивительного, что в такой ситуации трудно сохранять хладнокровие и вести привычный образ жизни. Ежедневно приходить на работу, здороваться и разговаривать со знакомыми. В те дни наверняка много говорили об убийстве. Подобную пытку редко кто может выдержать.

— Если принять вашу гипотезу, и я по–прежнему утверждаю, что это только гипотеза, именно Норковский — преступник с улицы Бучка, то вы совершили серьезную ошибку в первоначальном рассуждении.

— Какую? — удивился поручник.

— Вначале вы предполагали, что преступление это — дело рук любителя. Норковский — это профессиональный преступник, он привык к тому, что следственные органы разыскивают его. Нервное напряжение, о котором вы упоминали, у него значительно меньше, чем у человека, который впервые встал на этот путь.

— Да. Действительно, вначале я предполагал, что кража и преступление на улице Бучка дело рук кого–то из знакомых Легатов. Кто–то, кто до сих пор вел жизнь честного человека и поддался искушению в виде большой суммы денег, лежащей в квартире. Признаю, что это предположение было ошибочным. Я совершенно уверен, что убийца — это Норковский. Но я знаю также привычки профессиональных преступников, а люди профессии Норковского среди них числятся аристократами, чтобы утверждать, что это первое преступление такого рода, совершенное этим человеком. Профессиональные преступники никогда не берутся за мокрую работу. Поэтому все, что я сказал о нервном напряжении, относится к Норковскому. Он был бы совершенно спокоен, если бы речь шла только о краже. Теперь он в первый раз беспокоится о своей жизни, а это большая разница.

— Этот человек может принадлежать к кругу знакомых как супругов Легатов, так и Ивановских. Ему удалось добыть ключи от обеих квартир. Я готов поверить в тот фрагмент показаний Барановского, где он говорит о Норковском как о прекрасном специалисте в изготовлении всякого рода ключей. Тем не менее самый лучший специалист должен иметь либо замок, либо пластилиновый или восковой оттиск ключа.

— Специалисты теперь не пользуются воском. Пластилин гораздо лучше. Воск нужно долго мять, и, кроме того, он очень хрупкий, в нем могут образовываться комочки, которые могут исказить оттиск. А в точных замках это может послужить причиной того, что ключ не подойдет.

— Мне кажется, что нужно составить длинный и как можно более подробный список знакомых как Легатов, так и Ивановских. Меня интересуют люди, которых знают обе семьи. Это были бы потенциальные подозреваемые. Не подлежит сомнению, что оттиск ключей от обеих дверей мог получить только тот, кто знает жильцов обеих квартир.

— Вы правы, — признал поручник, — и мы пришли к тем же самым выводам. Прежде чем мы поймали Барановского, мои люди уже составили такой список. Ответ на вопрос «кого вы знаете», однако, весьма затруднителен для каждого человека. Эти списки никогда не будут исчерпывающими. Впрочем, и само понятие «знакомый» весьма относительно. Вносить ли в этот список человека, с которым я вместе работаю, или только тех, кого принимаю у себя дома? Можно ли назвать знакомым человека, хорошо известного мне по имени, но с которым я за всю жизнь однажды сказал пару слов? А почтальон или работники обувной мастерской? Я знаю этих людей, разговаривал с ними, но не имею понятия, как их зовут. Знакомые это или нет?

— Это все теоретические проблемы, — сказал прокурор. — Перед огромной массой людей таких проблем не стоит.

— Поэтому потерпевшие составили эти списки, о которых вы упомянули. Должен признать, что сделали это очень тщательно. Только некоторые имена там повторяются, например, руководителя Городского совета. Эти люди, повторяющиеся в списках, стоят вне всяких подозрений. Напротив, круг обычных знакомств у этих семей совершенно различен. Так что, к сожалению, этот метод, а я очень на него рассчитывал, нас подвел.

— Это удивительно. Ведь этот человек, располагавший оттисками ключей Легатов и Ивановских, должен быть хорошо знаком с обеими семьями. Он должен был быть человеком, который не возбуждает никаких подозрений, но в нужный момент имеет возможность незаметно приложить ключ к куску пластилина. Он должен был бывать в обоих домах. Безразлично, в качестве кого. Либо эта ваша новая гипотеза ошибочна, и эти кражи дело двух разных, не знающих друг друга людей.

— В моей гипотезе я совершенно уверен. Барановскому предложили работу на Мазурской, заранее предполагая, что он попадет в наши руки. Его явно хотели нам подставить, как человека, совершившего преступление на улице Бучка. Если бы действительно в нашем городе орудовали два специалиста по изготовлению ключей, эти кражи различались бы по способу их совершения. Впрочем, тот, второй, не посылал бы кого–либо на такую легкую работу и это дело на Мазурской провернул бы сам.

— Но вы ведь уже перед этим имели серию таинственных краж. Все, совершенные одним и тем же методом. Насколько я помню, вы сами, поручник, утверждали, что они не имеют ничего общего с преступлением на улице Бучка.

— Потому что предполагал, что убийство на улице Бучка дело рук любителя. Я же ничего не знал о Норковском. Теперь, когда следствие располагает уже большим количеством фактов, я вижу свою ошибку. Все эти кражи результат деятельности нашей Золотой Ручки.

— А разница в технике самих краж?

— Во всех предыдущих кражах преступник старался поступать так, чтобы его преступление обнаружилось как можно позднее. Как правило, он брал только деньги и драгоценности. Реже что–то ценное, например, мех. На улице Бучка он также искал и взял только наличные, но учинил в квартире разгром, выбросил вещи из шкафов, много предметов уничтожил. Я уверен, что у него был какой–то план. Ему было нужно, чтобы эту кражу мы не связывали с предыдущими.

— Вы думаете, что речь тут шла о милиции? Мне кажется, что скорее о Легатах либо о других жителях дома на улице Бучка.

— И я предполагаю, что введение в заблуждение милиции было, скорее, на втором плане, но мне постоянно кажется, что ключ к развязыванию этой загадки таится именно в этом доме. Преступник либо там живет, либо просто хорошо там известен. Если бы он поступил иначе, его быстро могли бы разоблачить. Я, правда, не знаю, каким образом, но, по–видимому, ему нужно было создать определенный микроклимат для этой кражи.

— Если бы преступник, этот наш Норковский, вошел в квартиру и забрал деньги, не оставив следов своего пребывания, Легаты, вероятно, еще какое–то время не заметили бы кражи. Поступок преступника можно было бы объяснить тем, что в ближайшее время он должен был появиться в квартире потерпевших. Быть может, как гость прийти по делу. Если бы Легат уже после его прихода заметил исчезновение денег, подозрение могло бы упасть и на него.

— Возможно, — согласился поручник. — Я спрашивал об этом и потерпевших. Но ни Легат, ни его жена не могли назвать мне ни одного возможного визитера.

— Они могли даже не ожидать этого визита. Предположим, что почтальон или инспектор по эксплуатации газового хозяйства или электричества, или кто–то еще.

— Инспектор и почтальон находятся вне подозрений, потому что располагают неопровержимыми алиби, так же как и уборщица Попела. Это не они. Нет, в наших размышлениях отсутствует какое–то зерно. Может быть, истина где–то рядом, но совершенно иная.

— Я изучил дела обо всех предшествующих кражах, — уточнил прокурор, — по технике исполнения они все идентичны. Не подлежит сомнению, что их совершал всегда один и тот же человек. В каждом случае он располагал искусно изготовленными ключами. Где он их раздобывал? От ответа на этот вопрос зависит обнаружение преступника. Следствие не смогло дать на это точный ответ. Потерпевшие не знали друг друга, не имели с собой ничего общего, у них не было общих знакомых, по крайней мере, таких, которых можно было бы заподозрить.

— Следователь, о котором я уже упоминал, Адам Малиняк, навестил сегодня этих людей. Он дал им описание внешности Норковского. Разумеется, того, которое нам дал Барановский. Никто из них не вспомнил, что знал кого–то похожего. Также ничего им не сказало имя «Норковский».

— Должен признать, — усмехнулся прокурор, — что милиция развила небывалую активность. Давно уж я не имел дело с таким тщательно проводимым следствием, к которому привлечены, наверное, все самые лучшие головы в вашей команде.

— Давно, — грустно сказал поручник, — при таких больших усилиях такого количества людей не получали мы таких ничтожных результатов.

— Подойдите к карте, поручник, — предложил прокурор.

Оба мужчины подошли к большому плану города, висящему на стене в кабинете.

— Вы видите эти булавочки? — показал Щербинский.

— Да. Их семь. Я догадался. Это места, где были совершены таинственные кражи.

— Вот именно, — заметил прокурор. — Если мы примем Грюнвальдскую площадь за центр, то наиболее отдаленная от нее кража произошла на улице Недзялковского, рядом с находящейся там школой. Если мы возьмем шнурок, на одном конце которого поместим булавку, воткнем ее в центр Грюнвальдской площади, а шнурок соединим с булавкой, воткнутой на улице Недзялковского, то получим радиус круга. Стоит очертить его, чтобы убедиться, что места семи краж находятся внутри него. Интересно, правда?

— Очень, — сказал офицер милиции.

— Мало этого. Преступление на улице Бучка и последняя, неудавшаяся кража на Мазурской, также вписываются в эту окружность. И ни одного преступления не совершено в большем отдалении от Грюнвальдской площади.

— Мы тоже размышляли, почему все кражи совершены в одном, небольшом районе нашего, довольно большого города.

— А все кражи совершены в районе не больше квадратного километра. Какой отсюда можно сделать вывод? Только один: наш преступник, предположим, что им является легендарный Золотая Ручка, Норковский, только на этой территории имеет возможность добывать ключи и делать оттиски.

— Несомненно, вы правы, прокурор. Мы в милиции уже обратили внимание на это. Мы проверили, эта территория не является участком работы почтальона. Инспектора по газу и электричеству имеют участки, расположенные вдоль улиц. Мы даже предположили, что преступником может быть один из участковых милиционеров. Грюнвальдская площадь — это место, с которым граничат целых три района. Но все наши проверки администрации домов, магазинов ничего не дали. До сих пор остается загадкой, почему наш специалист по открыванию дверей в чужие квартиры облюбовал себе именно эту часть города.

Прокурор долго смотрел на голубые головки булавок, воткнутых в план города.

— Почему именно здесь? — спросил он. — Когда мы ответим на этот вопрос, то найдем того, кто совершил эти кражи и убил Люцию Росиньскую.