Только через шесть дней Ханка Врублевская смогла покинуть больницу. Удар оказался очень сильным, а его результаты более серьезными, чем это показалось вначале.

Все это время поручник Роман Видерский лихорадочно вел расследование. Было установлено, что плащ, которым воспользовался. убийца, висел в квартире Легатов на одной из двух вешалок, стоящих в прихожей. В карманах плаща ничего не было обнаружено.

Поиски человека, который не имел бы алиби из числа жителей дома или коллег по работе супругов Легатов, тоже ни к чему не привели. Зато в это же самое время произошло нечто, что снова поставило на ноги всю милицию. На улице Мазурской одну из квартир занимали супруги Мария и Тадеуш Ивановские. Старший сын их год назад закончил юридическое отделение университета им. Николая Коперника, после чего уехал на стажировку в Гданьск. Младший, Гжегож, учился в одиннадцатом классе и готовился к экзаменам на аттестат зрелости. Ивановский работал в Управлении порта. Его жена — в Городском совете.

В этот день Гжегож вернулся домой из школы около трех часов. Открыв дверь в квартиру, он заметил царящий там беспорядок. Все шкафы и ящики были вывернуты. Посредине одной из двух комнат возвышался маленький холм белья и одежды. Молодой человек заглянул в один из шкафов и заметил, что исчез его новый костюм, сшитый уже с перспективой на выпускной вечер.

Он немедленно позвонил матери, которая по приезде домой вызвала милицию. Потери были весьма значительные. Были забраны все лучшие вещи. К счастью, в доме не хранились наличные деньги, но вор польстился даже на старые, испорченные часы хозяина дома. Как было установлено позднее, вор или воры запаковали отобранные вещи в два больших чемодана, которые нашли в прихожей.

Уже при беглом осмотре квартиры можно было убедиться, что воры, хозяйничая в чужой квартире, совершенно не спешили. Каждую вещь внимательно рассматривали, после чего либо запаковывали в один из чемоданов, либо бросали на пол.

Но в поле зрения милиции прежде всего попал следующий факт. Когда Гжегож пришел из школы, квартира была заперта, как обычно, на оба замка. Пани Мария, которая последней уходила на работу, припомнила, что заперла дверь и, как обычно, проверила потом, закрыта ли она. Значит, снова загадка.

Для милиции было ясно, что преступник должен быть очень хорошим специалистом в своем деле. Открыть три замка, не оставив ни малейшего следа, было бы не под силу начинающему преступнику. Правда, на свете не существует замка, которого было бы невозможно открыть, но эта работа сложная и требующая определенного времени. Трудно предположить, чтобы взломщик мог на площадке большого многоэтажного дома спокойно копаться в замке в течение нескольких часов и чтобы никто не обратил на это внимания. Весь процесс подбирания соответствующих отмычек должен был длиться не более десяти — пятнадцати минут. Следовательно, обычный вор воспользовался бы скорее топором, чем сложными инструментами.

К тому же, замки в квартире Ивановских не принадлежали к тем, которые можно было открыть отмычкой или другим простым инструментом. Нужно было иметь или подобрать соответствующий ключ. Следовательно, напрашивался единственный вывод: вор имел комплект ключей от этой квартиры, так же, как и от квартиры на улице Бучка, где была убита Люция Росиньская.

В этой ситуации комендант, узнав о новой краже и способе ее совершения, поручил расследование Роману Видерскому.

Поручник появился на месте преступления через два часа после того, как пани Ивановская подняла тревогу. Оперативная следственная группа еще не закончила свою работу. За кухонным столом сидел специалист и через увеличительное стекло рассматривал все замки, вынутые из входной двери.

— Так же, как и на Бучка, поручник, — сказал он, — ни малейших следов отмычки или еще чего–нибудь. Этот негодяй должен был иметь настоящие ключи от всех замков. Я свое дело уже закончил. Сейчас вставлю их обратно и все.

— Насобирали всяких отпечатков до черта, — хвалился специалист по дактилоскопии. — Работы будет на целый день, хотя и на глаз видно, что это отпечатки здешних обитателей: супругов Ивановских и их сына. Посмотрим, может быть, найдем что–нибудь отличное от них.

— Пан поручник, есть ли какие–нибудь шансы? — допытывалась пани Мария.

Кража у Ивановских буквально поражала. Ущерб, достигающий двухсот тысяч злотых, был для них достаточно большим. Муж и сын остались буквально в том, что имели на себе. Женщине преступник оставил только летние платья. Он справедливо полагал, что в зимнее время их будет трудно продать.

— Не беспокойтесь, — утешил их поручник. — Мы сделаем все, чтобы найти преступника и отыскать украденное. Завтра базар в Старгардзе, пошлем туда одного из наших людей. Впрочем, у нас есть и другие способы. Вы лучше поточнее припомните, что именно украдено, и как можно подробнее опишите каждую вещь.

— Это уже сделано, — вмешался Кардась, — список уже готов.

— Имущество было застраховано? — поинтересовался офицер.

— К сожалению, нет. Все собирались и собирались, но так ничего и не сделали, — вздохнул Ивановский.

— Хорошо, что шубка осталась. У меня есть шубка из ондатры в хорошем состоянии. Сегодня я ее надела на себя. Какое счастье, иначе и ее бы забрали.

Пока следственная группа занималась сбором следов и беседовала с пострадавшими, поручник задумался над сходством и различиями обеих краж: на Мазурской и на улице Бучка.

Самым большим совпадением было то, что, во–первых, преступник располагал ключами ото всех трех замков и с их помощью проник в квартиру. Во–вторых, он выбрал квартиру, которая днем пустая, так как ее обитатели находятся либо на работе, либо в школе. В–третьих, ограбление совершено примерно в то же самое время. В–четвертых, преступник прекрасно ориентировался в привычках жильцов и хорошо знал, сколько времени можно хозяйничать в пустой квартире. В обоих случаях ничего не свидетельствовало о том, что он спешит.

На этом сходство закончилось. Существовали также и определенные различия.

Наиболее характерным из них было то, что на улице Бучка вор искал только деньги, с этой целью он и совершил взлом. Он пренебрег ценными вещами, не взял даже кусок английского материала, ничего из одежды жильцов. А ведь Легаты были обеспечены гораздо лучше, чем семья, живущая на Мазурской. Здесь, однако, взломщик забрал даже ношеные, хотя и в хорошем состоянии вещи. Это было странно. Если оба ограбления совершил один и тот же человек, то почему во второй раз он проявил такую алчность? Две недели назад он приобрел восемьдесят шесть тысяч злотых, зачем ему были нужны поношенные костюмы и рубашки? Кроме того, на улице Бучка преступник много вещей просто выбросил. Как будто хотел за что–то отомстить владельцу квартиры. На Мазурской вор внимательно осматривал каждую тряпку. Если она представляла хотя бы малейшую ценность, он откладывал ее в сторону. Летних платьев хозяйки из шкафа он вообще не вынимал.

Одним словом, техника совершения преступления та же самая, а исполнение совершенно иное. Может быть, преступник хотел ввести милицию в заблуждение, изменяя систему своих действий?

— Еще хорошо, что так закончилось, — сказала хозяйка дома. — Я читала в газетах, что какая–то пани пришла домой, когда вор искал там деньги, и была убита.

— Это было недавно. Поблизости, на улице Бучка, — уточнил ее супруг.

Говоря это, хозяин дома отворил дверцы большого буфета. Пани Ивановская заглядывала туда перед этим и с облегчением убедилась, что ничего не украдено. Мужчина, однако, заметил пропажу.

— Гляди–ка, мать, этот подлец выпил мою водку! У меня была поллитровая бутылка, а теперь осталось только на донышке.

— Прошу ничего не трогать! — предостерегающе закричал поручник и подбежал к буфету. — Какая бутылка?

Вопрос был совершенно излишним. В буфете находились разные коробки, но только две бутылки, одна из которых была с вишневым соком.

Специалист по дактилоскопии подошел к буфету. Осторожно, с помощью кусочка лигнина, он вынул оттуда бутылку с остатками водки и поставил ее на стол, распылил по стеклу белый порошок. В нескольких местах выступили характерные следы папиллярных линий. Теперь работник милиции перенес ее на листы специальной бумаги и осторожно положил в конверт, на котором написал: «Бутылка с водкой». Вся семья Ивановских с интересом следила за этой работой.

— Как будто другие, — сказал милиционер, — мне кажется, что подобных в квартире не найдено.

— Странно, — заметил следователь Кардась. — Я был уверен, что вор действовал в перчатках. Замки и ручки были совершенно чистые.

— Но в перчатках, к тому же толстых, нельзя вынуть пробку из бутылки, — рассмеялся один из милиционеров. — Пить тоже не удобно. Человек опасается, что стеклянная бутылка выскользнет у него из рук, разобьется и водка прольется.

— А из чего он пил? — поинтересовался поручник. — Может быть, в мойке есть рюмка или стакан?

— Там ничего нет, — заметил один из милиционеров. — Он пил из бутылки.

— Пил один. Если бы их было двое, выпили бы все до капельки.

В этот момент один из следователей привел в квартиру какого–то мужчину.

— Пан поручник, — доложил он, — у гражданина Мысловского есть для нас интересное сообщение.

Эдвард Мысловский работал машинистом на железной дороге. На этой неделе он работал в ночную смену, с десяти вечера до шести утра, поэтому днем был свободен.

— Что вы заметили? — прервал эти объяснения поручник, опасаясь, что добросовестный машинист расскажет ему всю свою биографию.

— Такая погода, что никуда мне не хотелось выходить. Только после обеда на прогулку с детьми либо с женой в кино. С семи до одиннадцати я отсыпаюсь, этого мне вполне достаточно. Только перед уходом на работу должен еще часа три отдохнуть.

Теперь поручник молча слушал. Он знал по своему опыту, что с болтуном ничего не поделаешь. Тем более с таким болтуном, который, располагая какими–то сведениями, считает себя героем дня.

— Но, — продолжал мужчина, — позавчера я вышел из дома около одиннадцати. Только за папиросами. Смотрю, а около дома крутится какой–то тип. Вчера жена просила, чтобы до полудня я забрал ботинки от сапожника. Тоже вышел из дома. А этот тип снова тут крутится. Как будто ждет кого–то или за чем–то следит.

— А сегодня? Вы тоже его видели?

— Вот именно, видел. Я вышел за газетой, потому что у меня голова болела, потом зашел, выпил пивка на Ягеллонской. Но больше ничего, пан поручник, — спохватился Мысловский, — я давно работаю машинистом и правила знаю. Только одну кружку. Возвращался по улице Народного единства, потому что хотел посмотреть в магазине брюки. Сыну нужно купить. Не дошел еще до Мазурской и вижу того самого типа, который тащит два чемодана. Такие коричневые, один перевязан веревкой, потому что замок сломан.

— Это наши, наверное, наши! — воскликнула Ивановская. — У большого один замок был сломан и нельзя его было закрыть.

— Как выглядел этот мужчина?

— Хромал на одну ногу.

— Сильно?

— Нет. Не очень. Но когда нес чемоданы, было явно видно. Помню даже, что на левую.

— А какой был? Высокий?

— Нет. Ниже меня.

— Это не такая уж редкость, — заметил поручник, потому что машинист был роста не ниже ста восьмидесяти пяти сантиметров.

— Был гораздо ниже, — поправил железнодорожник, — сантиметров на пятнадцать.

— А голова? Что у него было на голове?

— Кепка. Из ткани в елочку. Светло–коричневая, уже поношенная. Пальто на нем не было, только плащ, хотя сегодня морозно.

— А лицо? Видели?

— Лицо круглое. Около уха темное пятно размером с вишню. Я его хорошо видел, потому что прошел мимо него с той стороны. Пятно было на правой стороне, немного ниже уха. Точно такое же пятно было у моего двоюродного брата, но он умер. Лет пять назад…

Поручник признал в душе, что болтливый машинист отличается большой наблюдательностью. Впрочем, эта характерная для железнодорожника черта. Ведь они должны быстро реагировать на знаки, сигналы, огни, говорящие о том, что дорога свободна или, наоборот, занята. От реакции машиниста порой зависит не только его жизнь, но и жизнь сотен пассажиров.

— По этому описанию припоминается мне один тип, — заметил милиционер Леон Яник. — Его фамилия Барановский, а зовут Франтишек. Обычно его звали «баран» или «хромой».

— Баран или Барановский? — подхватил поручник. — Нужно проверить.

— Наверное, это не он, — заметил другой милиционер. — Об этом Баране и я слышал, но он получил четыре срока и, наверное, еще сидит.

— А родимое пятно? — допытывался поручник.

— Нет, — категорически возразил Яник. — Он был хромой, но на лице у него не видел никаких пятен и шрамов.

— Вы узнали бы его по фотографии? — повернулся офицер к железнодорожнику.

— Наверное, узнал бы. Я ведь видел его три дня подряд. Хорошо пригляделся к молодчику. Он сразу мне не понравился. У нас улица тихая, магазинов очень мало. Соседей, которые там живут, человек знает. Если не по имени, то хотя бы с виду.

Поручник посмотрел на часы, доходило семь.

— Если бы вы оделись и поехали с нами в коменду? — предложил он. — По горячим следам это было бы лучше. Мы покажем вам альбом преступников. Этот Баран или Барановский там, наверное, тоже имеется.

— Наверное, — засвидетельствовал Яник. — Это известный валютчик. Все время крутился в пивных, куда приходят иностранные моряки. Несколько раз был осужден, и не только за торговлю валютой. Однажды принял участие в ограблении и убийстве одного голландца.

— Значит, едем? Или вы предпочитаете завтра утром?

— Почему бы не поехать? На работу я успею, мне к десяти. Зайду только домой, чтобы жена приготовила мне кофе и что–нибудь из еды. Через четверть часа буду готов.

В милиции железнодорожнику показали богатую коллекцию снимков. Здесь был представлен почти весь преступный мир портового города. Мысловский просматривал альбомы очень внимательно. Над некоторыми фотографиями долго размышлял. Наконец через два часа просмотра подал офицеру милиции три снимка.

— Вот эти больше всего похожи, — сказал он, — особенно та, средняя фотография. Однако ни у одного мужчины нет такого пятна на щеке. А тот, который больше всего похож, слишком молод. Мой был постарше, потрепанный жизнью.

Снимок, который машинист выделил как наиболее похожий, был фотографией Владислава Барановского. Она была сделана в 1961 году, когда Барановского освобождали после отбытия наказания за участие в ограблении. Двое других были известными на территории Щецина преступниками. Однако они сочли это место не слишком гостеприимным и два года назад переехали на другой конец Польши.

Также оказалось, что Барановский уже около двух месяцев дышит вольным воздухом, за хорошее поведение ему уменьшили срок наказания. Он вернулся не только в город, но и к прежней профессии. Правда, он пока не попался на торговле валютой, но крутился в местах скупки иностранных товаров, где выступал в качестве «коня». Люди, имеющие много товаров иностранного происхождения, часто предпочитают не называть своих имен в пунктах скупки. За пятьдесят злотых либо за сотню их выручают «кони». Они продают товар под своим именем, в то время как истинный владелец ждет у магазина своих денег.

В классификации преступного мира портового города «конь» — это самая низшая ступень.

Уже на следующий день милиционер задержал Барановского около одного из пунктов скупки.