— Я хотел бы попросить вас, подпоручник, — предложил полковник, — чтобы мы еще раз вернулись к таинственному телефонному звонку пана Доброзлоцкого. В нем может содержаться ключ к разгадке сегодняшнего происшествия. А если даже не ключ, то серьезный след. Посмотрим еще раз телефонную книгу «Карлтона».

Сержант, ведущий протоколы допросов, встал из–за стола и через минуту снова принес книгу, в которой отдыхающие записывали свои телефонные разговоры. Оба офицера внимательно изучили все записи за последние три недели, то есть с первого дня пребывания ювелира в Закопане.

— Доброзлоцкий ни разу не звонил в «Гранит». Только сегодня мы находим его запись о звонке по этому номеру. Вообще Доброзлоцкий никогда не вел местных разговоров. Все записи свидетельствуют о его разговорах с Варшавой. Повторяются два номера. По одному он звонил вечером, а по другому — в утренние часы. Нетрудно догадаться, что первый — это его домашний телефон, а второй — телефон какой–то организации, скорее всего Центрального управления, которое ювелир регулярно информировал о продвижении своей работы по изготовлению драгоценностей на выставку. Интересно, что только сегодня, за пятнадцать минут перед нападением, этот человек в первый раз позвонил кому–то в Закопане. Это должен был быть срочный и важный звонок, раз, как вспоминает редактор Бурский, во время его пребывания в комнате ювелира тот несколько раз смотрел на часы. Видимо, он должен был позвонить в «Гранит» в точно назначенное время.

— А может быть, горничная могла бы рассказать нам что–то об этом, — заметил подпоручник.

— Думаю, что желательно было бы спросить как Рузю, так и директора, и портье. Возможно, они могли бы дать нам информацию не только об этом телефонном звонке, но также и о привычках ювелира. Может быть, Доброзлоцкий никогда сам не звонил, а всегда звонили ему? Это не оставляет никаких следов в телефонной книге. Что нашли в его вещах в комнате?

Подпоручник показал несколько предметов, лежащих на столе и прикрытых платком.

— Кроме белья и одежды, комплектов инструментов и нескольких незаконченных перстеньков и брошек из серебра, остальное находится на столе. Я осматривал эти вещи перед приходом пана полковника, но не нашел ничего достойного внимания.

На столе лежал бумажник, кошелек, сберкнижка, две ручки, перочинный нож, набор бумаги и книжечка–календарик. Полковник потянулся к бумажнику и внимательно осмотрел его содержимое. Там было две пятисотзлотовых бумажки, восемь сотенных, несколько десятков злотых в меньших банкнотах и несколько почтовых марок. Офицер милиции раскрыл бумажник и открыл клапан, отделяющий его внутренний карман. Там было несколько долларовых банкнот и один русский рубль, на котором была написана дата пятилетней давности с дарственной надписью «на счастье» и какой–то неразборчивой подписью.

— Ничего интересного, — повторил подпоручник.

Затем полковник взялся за книжечку–календарик. При датах фигурировали заметки — часы, названия кафе, фамилии. Это, видимо, были записи для памяти об условленных встречах. Все записи кончились в сентябре. Рубрики октября были совершенно пустыми.

В конце календарика было место для записей и алфавитный список адресов и телефонов. Эту часть календарика полковник изучал особенно тщательно, но на его лице появилось разочарование. Адреса и телефоны были только варшавские.

Тем временем в столовую, сопровождаемые милиционером, вошли директор пансионата, горничная Рузя и портье Ясь.

— Прошу вас припомнить, часто ли пан Доброзлоцкий пользовался телефоном?

— Все телефонные разговоры записаны в книге, — пояснил директор.

— Но случается же, что рассеянные гости забывают записать какой–либо разговор, особенно местный, который вылетает из памяти сразу же после того, как положишь трубку на место.

— На пана Доброзлоцкого это непохоже. Он всегда был очень аккуратным, — защищала ювелира Рузя. — Другие, конечно, не раз забывали, особенно пани Зося и пан инженер. Пан Доброзлоцкий звонил только в Варшаву.

— Неужели ювелир, много лет приезжавший в Закопане, не имел здесь знакомых и приятелей?

— Имел, и много, — ответил директор, — но в этом году пан Доброзлоцкий просил меня сразу же после приезда, чтобы я никому не говорил о его пребывании здесь. Он хотел спрятаться ото всех, чтобы ничто не мешало ему в работе. Целыми днями ювелир не только не покидал виллы, но даже не выходил из своей комнаты, работая по четырнадцать часов в сутки, чтобы закончить украшения.

— И из города ему никто не звонил?

— Я никогда не отвечала на такие звонки, — заявила горничная.

— Я тоже, — добавил портье.

— В то время, когда пан Доброзлоцкий звонил по телефону, пани Рузя убиралась в столовой, а вы, — тут полковник повернулся к директору и портье, — были в кухне внизу. Телефонная кабина примыкает к столовой, ее отделяет от нее только тонкая внутренняя перегородка. Здесь же около кабины — лестница, ведущая в кухню. При таких обстоятельствах, я, конечно, не имею в виду подслушивания, нетрудно услышать содержание телефонного разговора. Я сам в этом убедился, когда сержант час назад звонил в больницу, чтобы узнать о состоянии здоровья пана Доброзлоцкого. Сидя на стуле около стены, я прекрасно слышал каждое слово, произнесенное в телефонной кабине. Поэтому, может быть, вы слышали хотя бы какой–нибудь фрагмент последнего разговора ювелира? Или хотя бы отдельные слова?

— К сожалению, я ничего не слышал, — сказал директор.

— Только когда пан Доброзлоцкий вошел в столовую и сказал мне о том, что он разговаривал по телефону, я об этом узнала, — проинформировала Рузя.

— Я тоже ничего не слышал, — добавил портье.

— Пан Доброзлоцкий записал в книге телефонных разговоров, что звонил в дом отдыха «Гранит». Кто–нибудь когда–либо звонил ему оттуда?

И в этом случае все ответы были отрицательными.

— В «Граните» работает портье Стасек Рубись, — заметил Ясь, — это мой старый приятель. Сейчас я пойду к нему и узнаю все. Если это он снял трубку, должен был запомнить, кого вызывали к телефону.

— Благодарю вас за желание помочь, — ответил полковник, — но сейчас уже доходит час ночи. Слишком поздно, чтобы будить жителей «Гранита». А с самого утра, если в этом будет необходимость, мы свяжемся с паном Рубисем. А может быть, из «Гранита» звонили кому–нибудь другому из жителей пансионата?

— А, постоянно звонила эта девица… — сказала Рузя.

— Какая?

— Та блондинка, которую пан инженер несколько раз приводил в «Карлтон». Но она ему уже надоела. Теперь, когда она звонит, пан Жарский все время отговаривается от нее отсутствием времени. Не раз просил и меня, чтобы я отвечала, что его нет дома. Сначала закрутил ей голову, а потом оставил. Но чего другого можно ожидать на курорте? Пани Зося говорила, а она всегда все знает, что инженер нашел себе другую симпатию. На этот раз рыжую, как морковка. Познакомился с ней в кафе.

— Только инженеру были звонки из «Гранита»?

— По крайней мере, я других не знаю. Мне на них отвечать не приходилось. А поскольку внизу живут только два человека: инженер и пани профессор, я принимаю телефонные звонки от самого ужина. А после ужина к телефону обычно подходит пан Ясь. Если кому–то и был телефонный звонок, так только пани профессор, которая сама могла подойти к телефону. Но, по–моему, это невозможно, потому что я ни разу не видела, чтобы пани профессор бегала к телефону…

— Мне тоже не приходилось отвечать на телефонные звонки из «Гранита» кому–нибудь из гостей.

— Директор «Гранита» — приятельница моей жены, она не раз звонила сюда, но сейчас моя жена в Чехословакии, и ее приятельница об этом знает, — добавил директор.

Полковник поблагодарил собравшихся. Когда все трое вышли из столовой, он довольно потер руки:

— Нам осталось допросить только одного человека.

— Да, — согласился подпоручник. — Сержант, давайте сюда этого художника.

Несмотря на моложавую внешность, Павлу Земаку оказалось 41 год, как он записал в своих анкетных данных. Он закончил Академию Искусств в Варшаве, где в настоящее время проживает. Женат, имеет четверых детей. На вопросы он отвечал спокойно, старался держать себя в руках..

— Расскажите нам, пожалуйста, о вашем пребывании в комнате пана Доброзлоцкого.

— После обеда пан Доброзлоцкий показывал нам украшения, которые он готовил к международной выставке во Флоренции. Во время учебы в Академии я интересовался изготовлением художественных изделий из металла. Какое–то время я даже хотел специализироваться в этой области, но в конце концов остановился на живописи. Во всяком случае, я в этом немного разбираюсь. При всех я не сказал ни одного критического слова, потому что эти дилетанты ничего не понимают в искусстве. Банда снобов и обычных мещан! Зато я все обдумал. Эти украшения были ужасны! При их виде хотелось выть от отчаяния. Подделки под эпоху Возрождения и обычные шаблонные безделушки для ношения на шее или в ушах снобками, подобными нашей Зосе, только имеющими больше денег, — это святотатство! А ведь из этого золота, бриллиантов и рубинов можно было создать действительно интересную вещь. Я даже сделал несколько эскизов. Особенно мне удался один.

Художник полез в карман пиджака, достал из него блокнот и показал подпоручнику рисунок, состоящий из перекрещивающихся линий, представляющих не то пирамиду, не то ежа.

— Вот это было бы действительно великолепно! У меня даже есть название для этого произведения — «Судьба человека».

— Был такой русский фильм.

— Ну и что из этого?

— А как это можно носить?

— Господи, пора уже наконец перестать так потребительски относиться к искусству! Искусство должно быть чистым, освобожденным от всяких дополнительных элементов.

— Рассказывайте, пожалуйста, дальше, сказал подпоручник, не давая возможности втянуть себя в дискуссию на неизвестную ему тему о «чистом искусстве».

— После ужина я вернулся наверх, еще раз обдумал мои проекты и решился на принципиальный разговор с ювелиром. В конце концов в определенной мере этот человек является художником, и он должен понять, что, фабрикуя эти ужасные вещи, он совершает страшное преступление. И я пошел к нему. Объяснил ему, что эти украшения необходимо уничтожить…

— Разбить молотком?

— Вот именно! Я даже употребил этот оборот. Показал ему свои рисунки и объяснил, каким образом воплотить это в жизнь. А пан Доброзлоцкий только усмехался и говорил: «А кто это купит?» Ничего удивительного, что подобное смешение искусства с деньгами привело меня в бешенство, и я сказал ювелиру, что я об этом думаю. Но он пропустил все это мимо ушей! Как можно связать искусство с деньгами?!

— Но ведь и вы на что–то живете? Вы работаете художником на одном из промышленных предприятий. Вы выполняете заказы разных организаций, пишете счета на оплату за свою работу.

— Я вынужден это делать, но я нисколько не горжусь этим. Жизнь принуждает художников делать то, что противоречит их желанию. Одно дело, когда я выполняю заказ для клиента, ставящего точно определенные условия, и другое, когда создаю произведение искусства. Я работаю над ним, не заботясь о деньгах. А если кто–то его покупает, то только доказывает этим наличие у него хорошего вкуса.

— Идя к ювелиру, вы взяли с собой молоток?

— Зачем?

— Чтобы разбить эти украшения.

— Нет, не брал. Я заранее предполагал, что Доброзлоцкий не использует того единственного шанса, который я хотел ему дать. Но моим долгом было сказать ему все то, что я сказал.

— Включая то, что вы назвали его ремесленником и хлопнули дверью, уходя оттуда?

Художник смутился.

— Ну… Да, признаю, что меня несколько занесло, потом я жалел об этом. У меня очень импульсивный характер.

— Что вы делали после того, как ушли от ювелира?

— Вернулся к себе, но от волнения ничего не мог делать. Тем более что Жарский ремонтировал телевизор и шумел. Я посидел минутку у себя в комнате, но больше не выдержал там и решил заглянуть к пани Медзяновской. Ее не было дома, поэтому я зашел к Бурскому. Рассказал ему о том, что произошло. Редактор объяснил мне, что я не должен сердиться на человека, который настолько меня старше. Он предложил мне свою помощь и сказал, что пойдет к Доброзлоцкому и передаст ему от моего имени, что я не таю на него обиды. Я согласился. Потом мы немного поболтали. Наконец я вернулся к себе, а Бурский спустился вниз.

— Вы больше не виделись с ним?

— Нет. Бурский не зашел ко мне после возвращения от ювелира, и я не знаю, говорил ли он с ним. Правда, мы сидели несколько часов в салоне, но в этой ситуации разговор не клеился.

— Я говорю не о Бурском. Я спросил, не виделись ли вы с паном Доброзлоцким?

— Нет, не виделся.

— Точно?

— Точно.

— В таком случае, к кому вы заходили за несколько минут перед тем, как спустились вниз к телевизору?

— Это было не за несколько минут до телепередачи, а непосредственно перед этим. Когда инженер оповестил нас, что телевизор уже в порядке, я пошел вниз. Решил по пути зайти к Доброзлоцкому и сказать ему, что я уже не сержусь на него и он может продолжать делать эти свои безобразия. Но ювелира не было в комнате, поэтому я сразу же сошел вниз.

— Ювелира не было в комнате?

— Я постучал к нему и, так как никто не ответил, нажал на ручку. Дверь была заперта на ключ. Ключ, правда, торчал в замочной скважине, но я его не трогал. Когда я стучал в дверь, из соседней комнаты вышла пани Зося. Я сказал ей, что ювелира нет у себя. Пани Захвытович ответила, что, по–видимому, он уже спустился вниз, и сама начала спускаться по лестнице. Я пошел за ней. И удивился, увидев, что Доброзлоцкого в салоне нет. Думаю, что в тот момент, когда я стучал в дверь, ювелир уже лежал без сознания.

— Когда вы сошли вниз, молоток лежал на канапе?

— Не видел. Я не обратил на это внимания.

— Что ж, допросили еще одного невиновного, — с сарказмом сказал подпоручник, когда художник подписал протокол и вышел из столовой. — Остается только признать, что пан Доброзлоцкий совершил самоубийство изощренным способом. Сначала приставил лестницу к балкону, потом разбил стекло, выбросил за окно шкатулку, драгоценности старательно спрятал, потом сошел вниз, принес молоток, шарахнул себя по голове и нашел еще в себе достаточно сил, чтобы отнести его на место. Вернулся в комнату и позволил себе потерять сознание только после того, как переступил ее порог. Да, ничего подобного мир еще не видел. С ума можно сойти!

Жалобы молодого коллеги вызвали улыбку на задумчивом лице полковника Лясоты.

— Да, — согласился он, — ситуация довольно сложная.

— И надо же, чтобы все это случилось со мной! Этим должен заниматься сам комендант или его заместитель. Вот незадача! Если я не найду преступника, то получу по ушам за то, что завалил дело.

— А если найдете, то вся заслуга будет принадлежать вам.

— Найду!.. Я скорее найду ухо от селедки. Каждый невиновен, у каждого есть алиби! Один оправдывает другого своими показаниями, и так по кругу.

— Предлагаю, пан подпоручник, теперь нам пройти по комнатам жильцов, выяснить и проверить некоторые подробности. Я хотел бы также взглянуть на комнату ювелира, осмотреть лестницу и ее обычное местонахождение. Потом посоветуемся относительно дальнейших шагов в этом деле.

— Пойдемте. Куда в первую очередь?

После стука в дверь, услышав голос инженера, полковник нажал на ручку двери. Жарский сидел около стола и читал книгу.

— Удивляюсь, какие у вас крепкие нервы, — заметил подпоручник. — в такой момент вы можете заниматься чтением.

— Это специальная книжка. Она незаменима, когда человек чем–то огорчен или взволнован. Позволяет на время оторваться от действительности.

— Пан инженер. — сказал полковник, — я хочу задать вам несколько маленьких вопросов.

Говоря это, офицер милиции достал из кармана блокнот и ручку.

— Пожалуйста. Если только смогу…

— Речь идет вот о чем. Мы установили, что пан Доброзлоцкий спустился вниз в 20.45 к телефону. Возвращаясь, он не зашел к вам?

— Может быть, и заходил, но я его не заметил. Я торопился закончить работу до начала «Кобры». Стоял за аппаратом, засунув туда голову.

— А потом, когда ювелир вернулся наверх, не слышали ли вы, чтобы кто–нибудь спускался вниз и выходил из дома?

— Я не знаю, когда пан Доброзлоцкий разговаривал по телефону. Я слышал какое–то движение на лестнице, но не могу ничего сказать на эту тему.

Полковник записал его ответ, но когда закрывал блокнот, ручка у него упала на пол и покатилась под инженера. Жарский хотел поднять ее. но офицер оказался проворнее. Он наклонился, нашел свою потерю и спрятал ее в карман.

— Можно уже ложиться спать? Доходит уже второй час.

— Мне очень жаль, но вам потребуется еще немного потерпеть. Дело, собственно, уже выяснено. Все следы указывают на нападение, но нам необходимо уладить некоторые формальности. Долго это не продлится. — Полковник поклонился инженеру и направился в сторону двери, а подпоручник вышел за ним.

— Ничего не понимаю, — сказал он в коридоре.

— У меня есть одна концепция, но поговорим о ней позднее, — остановил его полковник и постучал в комнату пани профессора.

Мария Роговичова лежала на своей кровати прямо в одежде.

— Нет, нет, не вставайте, — удержал ее полковник движением руки, — только одно слово.

— Слушаю?

— Выходя от пана Крабе, вы встретили пани Медзяновскую?

— Нет. Выйдя от Крабе, я спустилась вниз. Я была взволнована, и одиночество плохо на меня действовало. К счастью, я вспомнила, что пани Бася просила меня о «Ле Монд». Поэтому я взяла газету и пошла наверх. Я встретила пани Медзяновскую, выходящую из комнаты пана Доброзлоцкого.

— У нее было что–то в руках? Молоток?

— Нет. Ничего не было.

— Вы видели ювелира?

— Нет. Только пани Бася сказала, что комната его пуста.

— Благодарим вас. Предполагаем, что через полчаса вы все пойдете на заслуженный и долгожданный отдых.

На втором этаже полковник внимательно осмотрел комнату ювелира. Особенно его заинтересовало разбитое стекло.

— Взгляните, пан подпоручник, куски стекла находятся только на балконе. В комнате нет ни крошки.

— Абсолютное доказательство того, что стекло было выбито изнутри, — заметил подпоручник.

— Абсолютное? Этого я бы не сказал, тем не менее очень важное. В криминалистике не существует, по крайней мере, очень мало таких, как вы говорите, абсолютных доказательств. Одна из самых больших судебных ошибок в довоенное время — судебный процесс и обвинительный приговор, основанные как раз на том, что все осколки стекла находились снаружи. Позднее оказалось, что стекло на самом деле было выбито снаружи. Поэтому будем осторожны в формулировании утверждений.

— Пани Зося, — спросил полковник, входя в комнату киноартистки, — вы помните встречу с паном Земаком у дверей комнаты ювелира?

Пани Захвытович задумалась.

— Да. Я встретила его, собираясь спуститься вниз на фильм. Пан Земак стоял тогда перед дверью комнаты пана Доброзлоцкого. Он о чем–то меня спросил. Или «у себя ли ювелир», или сказал, что моего соседа нет в комнате. Я не обратила на это внимания, потому что не принадлежу к числу поклонниц этого художника.

— А когда вы спустились вниз, молоток лежал на канапе?

— Да. Я хорошо это помню. Но не там, где я его положила, а на другом конце канапе.

— А лестница стояла у балкона, когда вы шли к Загродским за шалью?

— Нет. Лестницы не было.

— Может быть, вы ее не заметили?

— Я не настолько рассеянна. Трудно не заметить эту лестницу. Вот посмотрите, — говоря это, пани Зося потянула за шнур от портьеры. За застекленной дверью балкона показалась балюстрада и прислоненная к ней лестница.

— Она стоит почти напротив моей двери. Я должна была бы ее увидеть, даже если бы была слепа.

— Действительно, ее трудно не заметить.

— А до вас не доносились никакие звуки из соседней комнаты минут за пять до того, как вы сошли вниз?

— Нет, я ничего не слышала. Я была зла, что мальчики еще не пришли. У меня есть маленький японский приемник, и от скуки и злости я крутила его настройку, пытаясь поймать какую–нибудь музыку. Вероятно, этот гудящий телевизор мешал приему, потому что слышался один треск. Я чуть не бросила его об пол. В конце концов я взяла плащ и шаль и вышла из комнаты, несмотря на то, что сначала хотела ждать мою гвардию именно здесь.

— Пан Доброзлоцкий только сегодня решился показать вам свои украшения, а вы уже несколько дней назад рассказывали Пацыне и Шафляру, что появитесь на дансинге в «Ендрусе» в новом колье. Вы даже обещали, что «всех женщин хватит удар» или что–то в этом роде. Вы говорили об этом?

Пани Захвытович совершенно не смутилась.

— Пан Доброзлоцкий меня очень любил. Я неоднократно навешала его и давно знала, что он выполняет какую–то таинственную работу. Впрочем, я думаю, ювелир говорил об этом, разумеется, по секрету, не только мне, но и другим жителям «Карлтона». Я не знала, над чем он работает, и не предполагала, что эта бижутерия настолько ценная. Тем не менее я знала, что это нечто из золота и дорогих камней.

— Вашим молодым людям вы говорили о колье.

— Именно это я и хочу объяснить. Четыре дня назад я зашла к Доброзлоцкому. Мне просто хотелось шоколада, а я знала, что у ювелира всегда есть всякие вкусные вещи, потому что врачи рекомендовали ему бросить курить. Когда я вошла в комнату, ювелир сидел у стола и держал в руках красивое бриллиантовое колье. Я видела его только один миг, потому что пан Доброзлоцкий немедленно спрятал его, говоря, что оно еще не готово. Однако я успела заметить, что это вещь удивительной красоты. Тогда мне пришла в голову мысль, чтобы надеть это колье на дансинг, и я тут же обратилась с этой просьбой к ювелиру.

— И пан Доброзлоцкий согласился?

— Во всяком случае окончательно не отказал. О рассмеялся и сказал, что мы вернемся к этому разговору, когда колье будет готово. Поэтому я мобилизовала свою гвардию и условилась пойти на дансинг.

— Не имея никакой уверенности в том, что колье будет вам одолжено?

— Я не представляла, что пан Доброзлоцкий окажется настолько плохо воспитанным, что откажет женщине в такой незначительной просьбе. Он, правда, дал мне очень красивые изделия из серебра, но вы сами понимаете, что это не одно и то же. Я была ужасно зла на него, когда вышла из его комнаты без колье, а только с этими серебряными безделушками. Когда я увидела его лежащего в крови на полу, то в первый момент подумала, что Бог покарал его за эту жадность по отношению ко мне.

— А может быть, это не Бог, а только вы сами от его имени взяли в руки молоток, чтобы покарать ювелира? — спросил подпоручник.

— Я охотно доставила бы вам удовольствие и призналась в этом преступлении, — с мрачным юмором сказала пани Зося, — но не могу. Вы и сами не верите в мое участие в этом нападении, не правда ли?

Подпоручник ничего не ответил, а полковник поклонился актрисе.

— Мы покидаем вашу гостеприимную комнату и отправляемся навестить пана Крабе. Скоро мы пригласим всех вас вниз, чтобы закончить это несчастное следствие. Еще немного терпения.

В соседней комнате полковник попросил литератора, чтобы он продемонстрировал, каким образом он выглядывал на балкон. Пан Крабе подошел к опущенной на дверях портьере и немного ее приоткрыл. Стоящий невдалеке уличный фонарь и свет, горящий в соседних комнатах, хорошо освещали балкон и лестницу, прислоненную к балюстраде.

— Вы сами видите, что лестницу нельзя было не заметить.

Следующий визит офицеры милиции нанесли редактору Бурскому, живущему на третьем этаже.

— Прошу прощения, у меня только два вопроса, — сказал полковник, заходя в комнату.

— Прошу вас! Я готов ответить и на большее количество вопросов, если это необходимо.

— Кто–нибудь входил к Доброзлоцкому во время вашего визита туда?

— Совсем забыл вам об этом сказать. На минуту зашел пан Крабе, но, видя, что ювелир не один, он извинился и сразу же вышел. У меня это совершенно вылетело из головы.

— А вы заметили, сколько было времени, когда вместе с паном Доброзлоцким вышли из его комнаты?

— Во время нашего разговора ювелир несколько раз смотрел на часы. Я даже спросил его, уходит он куда–нибудь или условился о какой–либо встрече. Он ответил, что никуда не уходит, но должен сделать один телефонный звонок. Обычно бывает так, когда один человек смотрит на часы, то другой машинально делает то же самое, и поэтому я хорошо помню, что мы вышли из комнаты без четверти девять.

Когда офицеры милиции вышли из комнаты журналиста, подпоручник с удивлением заметил, что полковник направился к лестнице, не заходя в другие комнаты.

— А эти двое — Медзяновская и Земак?

— Они нам больше ничего не скажут. Пойдемте во двор.

Дождь перестал, но было еще очень сыро. Полковник подошел к лестнице и осмотрел ее при свете фонарика, зажженного одним из милиционеров.

— Мы не найдем здесь ничего интересного. Лестница как лестница. Даже если бы преступник не пользовался перчатками, все следы смыл бы дождь. А где она обычно стоит?

Милиционер проводил офицера мощенной булыжником дорогой до соседней, совершенно темной виллы «Соколик». Они обошли фронтон пансионата и оказались на противоположной стороне, на площадке, поросшей редкими деревцами. Милиционер показал на стену около веранды.

— Вот здесь она лежала, опираясь боком о дом. Не подходите туда, пан полковник, потому что там глина и скользко. Мы искали следы, но их там слишком много. Во время дождя все было залито водой и нельзя понять, какие оставлены раньше, а какие позже, и лестницу также часто использовали.

Возвращаясь в «Карлтон», полковник еще взглянул на длинную террасу на южной стороне дома под балконом второго этажа. Действительно, для молодого человека, имеющего спортивную подготовку, не представляло никакого труда спрыгнуть на нее с балкона. С террасы четыре ступеньки вели к газону, окружающему виллу.

— Возвращаемся, — сказал Лясота.

В столовой он уселся поудобнее на своем стуле с выражением человека, которому удалось разрешить трудную и запутанную задачу.

— Дело уже совершенно ясное, — повернулся он к подпоручнику, — должен выразить вам благодарность. Вы прекрасно вели следствие. Допрашивая жильцов «Карлтона» и этих двух местных ребят, вам удалось все из них вытянуть. Вы жаловались на судьбу, а тем временем вы получите заслуженную похвалу.

Подпоручник с непритворным удивлением посмотрел на старшего коллегу. Он не мог понять, издевается полковник над ним или говорит серьезно. Тот тем не менее продолжал:

— Остается нам только одно — арестовать преступника и забрать драгоценности. У вас в комендатуре, наверное, есть какой–либо сейф, в который их можно было бы положить до того, как прокурор отдаст распоряжение о возвращении их владельцу, ювелирному центру. Надеюсь, что их все же удастся послать на выставку во Флоренцию. Жаль, что бедный Доброзлоцкий не сможет поехать туда вместе со своими произведениями. Он, наверное, еще долго пролежит в больнице. Впрочем, боюсь, что даже если бы он был здоров, вряд ли поехал бы в Италию. Наверное, любителей прекрасного путешествия за государственный счет там и так достаточно. Я тоже с удовольствием взгляну на эти штучки. В конце концов даже при нашей специальности не часто случается видеть драгоценности, которые стоят больше миллиона злотых, и вдобавок имеют такую историю. Вы, разумеется, точно знаете, кто преступник?

По лицу полковника было видно, что вопрос этот скорее риторический и он не рассчитывает услышать положительный ответ. Однако подпоручник, вопреки ожиданиям старшего коллеги, ответил:

— Я знаю, где спрятаны драгоценности.

— О! — брови полковника слегка приподнялись.

— Да. Знаю, где находится это колье. Правда, я дошел до этого скорее интуицией, чем разумом, но могу найти его в любую минуту.

— Зная, где находятся драгоценности, вы одновременно знаете, кто преступник?

— Да, — подтвердил подпоручник, — наверное, знаю. Знаю также, кто и когда поставил лестницу под балкон. Догадался, чего пан полковник искал, навещая по очереди подозреваемых. Знаю, в какой комнате вы нашли нужную вещь.

Полковник усмехнулся.

— И что это было?

— Глина. Маленький кусочек желтой глины.

Лясота перестал улыбаться. Во взгляде, которым он окинул молодого коллегу, было не только удивление, но и восхищение.

— Если вы знаете это, то вы знаете все, — сказал он.

— Наверное, знаю, — согласился подпоручник, — но скорее чувствую, чем знаю. Боюсь, что не смог бы этого доказать.

— Вам это только кажется. Эти показания…

— Именно эти показания больше всего сбивают меня со следа. Если исходить из них, то каждый подозреваемый в свете последующих объяснений оказывается невиновным. С одним исключением, так мне кажется.

— Однако эти показания дают нам подробную картину происшедших событий от ужина, то есть от 19.30 до минуты, когда пани Рузя нашла ювелира, лежащего на полу без сознания. Вы взгляните еще раз на все эти протоколы, поразмышляйте логически и вспомните еще раз содержание этих показаний. Тогда на место вашей интуиции заступит железная логика. Вывод напрашивается сам. Об ошибке не может быть и речи. Преступник полностью разоблачен. Самое время его арестовать.

— Я это дело распутывал скорее с конца, — рассмеялся подпоручник, — я знаю, где спрятаны бриллианты, следовательно, знаю, кто мог их там спрятать. Тот, кто спрятал, и есть преступник. Поэтому он воспользовался молотком и приставил лестницу. Поэтому у него на обуви есть небольшой комочек глины.

— Вы заметили его?

— Еще во время допроса. Это глина не давала мне покоя. Я не мог объяснить ее присутствие на обуви. Ведь дождь начался только после нападения. Когда ювелир уже лежал без сознания в своей комнате. Перед этим было совершенно сухо, потому что дождя не было, по крайней мере, дней пять. Только когда я заметил, что вы тоже что–то ищете, я убедился, что нахожусь на верном пути.

— Браво, — полковник склонил голову. В его голосе не было ни малейшей нотки зависти. Хотя, он, разумеется имел бы на нее право. И вот по какой причине: к расследованию сложного дела приглашается профессионал следственной службы из самой Главной комендатуры. Профессионал прибывает, ведет следствие и убеждается, что его присутствие было не так уж необходимо, потому что молодой подпоручник, имеющий едва ли месяц стажа работы, приходит к тем же самым выводам. Однако полковник Лясота смог найти верный тон в этой ситуации и ничем не показал перед младшим коллегой своего разочарования.

— Признаюсь, — продолжал подпоручник, — что, приглашая вас, я испытывал самые разные чувства. Боялся, что опозорюсь с этим делом и получу по ушам от коменданта. С другой стороны, имело место и самолюбие — придет кто–то из Главной комендатуры и все заслуги отнесет за свой счет, я — пустое место.

Полковник улыбнулся, слушая этот искренний рассказ.

— У меня есть приятель со школьной скамьи. Он пошел в летное училище. Он рассказывал мне, что уже хорошо умел пилотировать, но при условии, что инструктор сидел на заднем сидении, даже не касаясь рычагов управления. Достаточно было одного его присутствия. Совсем другое дело — первый самостоятельный полет. Мой приятель чуть не разбил машину при посадке, а в самом полете совершил массу наипростейших ошибок. Потому что инструктора не было на заднем сидении. Поэтому я очень благодарен пану полковнику за его присутствие во время моего первого следствия.

— Я выполнял роль инструктора?

— Один, не видя и не слыша пана полковника, я, наверное, совершил бы массу ошибок и скорее всего не нашел бы преступника.

— Вы должны, однако, признать подпоручник, что как инструктор я не часто пользовался рычагами управления.

— Тем более я вам благодарен.

— Ну что ж, я рад, что вы на меня не в обиде, и с удовольствием думаю о постели, которая ждет меня. Уже очень поздно. До свидания, подпоручник. Рад был с вами познакомиться.

— Пан полковник… — подпоручник скорее простонал, чем произнес эти слова.

Лясота, который приближался к младшему коллеге с протянутой рукой, остановился.

— Какие у вас еще сомнения, подпоручник?

— Сомнений никаких нет. Но есть огромная просьба.

— Слушаю вас.

— Нужно арестовать преступника. А я… я никогда еще этого не делал. Это такое серьезное дело. Я боюсь сделать что–нибудь не так, как нужно. Тем более что это все люди влиятельные и имеющие связи, я очень волнуюсь.

— И хотите, чтобы я сделал за вас эту грязную работу?

— Нет, не грязную. Ведь мы же арестовываем преступника. Но я, я… — подпоручник снова стал заикаться.

— Хорошо. Правда, я тоже не люблю арестовывать людей, но на этот раз сделаю это за вас. Но только при одном условии.

— Слушаю вас.

— Прошу вас, чтобы в составленном вами рапорте не упоминалась моя особа. Я нахожусь на отдыхе, оказался здесь только благодаря вашему любезному приглашению. Зачем мне нужны лишние хлопоты? Люди не любят, когда их втягивают в подобные дела, даже те, которые являются милиционерами. Вы согласны?

— Если пан полковник так хочет… Но ведь за раскрытие этого дела, наверное, будет объявлена благодарность, а может, даже денежная награда? Разве не было бы лучше, если бы пан полковник фигурировал официально, как ведущий следствие? — подпоручника все еще мучили сомнения.

— Дорогой коллега, эта благодарность мне уже ничего не даст, одной больше, одной меньше. Мой послужной список не такой уж плохой. А кроме того, я действительно не вел следствие, это делали вы. Я только сидел и прислушивался. А то, что я умом, а не интуицией, как вы, дошел до раскрытия этого дела, то это уже вопрос опыта. Если бы вы еще раз обдумали все, прочитали снова все показания, то перестали бы относиться к этому делу, как к головоломке, не поддающейся решению. Будет даже справедливо, если вся заслуга будет отнесена на ваш счет и на счет ваших людей.

Подпоручник был смущен.

— Не могу же я приписывать себе чужие заслуги.

— Да какие там заслуги!

— Я говорил, — вмешался сержант Лещинский, — что пан полковник — это золотой человек. Признаюсь теперь, что это я уговорил нашего подпоручника пригласить пана полковника. Подпоручник пана не знал и боялся, что пан не поможет, зато напишет рапорт, что в Закопане не могут сами распутать наипростейшего дела, вытягивают отдыхающих там людей из домов отдыха, чтобы они за них поработали.

Полковник усмехнулся.

— Меня не удивляют сомнения подпоручника. Люди есть разные, и в нашем аппарате также. Но теперь не возражайте, коллега Климчак, и закончим эту работу. Людям давно пора идти спать. Меня самого также тянет на подушку.

— Если пан полковник так хочет…

— Да, я именно так хочу. И последняя просьба: соберите всех в салоне. Если я должен объяснять, кто является преступником и каким образом он себя разоблачил, то жителям «Карлтона» и этим двум спортсменам следует определенная компенсация за пережитые ими волнения и бессонную ночь. Тем более что своими показаниями они помогли нам решить эту задачу. На всякий случай пусть двое людей станут во дворе под окнами салона. Остальные внутри и в коридоре. Осторожность никогда не помешает. Машина у вас есть?

— Есть, — рассмеялся сержант. — Ждет во дворе. Наручники тоже найдутся.

— Не люблю арестовывать, но ничего не поделаешь, сделаю эту работу за вас, пан подпоручник.