Войдя в столовую, Медзяновская сразу заметила письма, взятые из ее комнаты.

— Насколько мне известно, — сказала она, садясь на указанное ей подпоручником место, — милиция имеет право проводить обыск лишь на основании письменного разрешения прокурора. У вас было такое разрешение, когда вы входили в мою комнату?

— Мы действовали на месте преступления и собирали вещественные доказательства. У нас не было ни времени, ни необходимости связаться в этом случае с прокурором. Вы имеете право, раз вам это не нравится, подать жалобу в Главную комендатуру воеводства в Краков либо в местную прокуратуру. Во время обыска вашей комнаты, кроме милиции, там находился директор «Карлтона» в качестве свидетеля.

— Я подумаю и, возможно, обращусь с подобной жалобой.

— Мы узнали о ваших денежных затруднениях. Как вы собираетесь выйти из этого положения?

— Я могу это понять, как предложение помочь мне в этом и дать взаймы?

— К сожалению, милиция не занимается одалживанием денег. Однако часто интересуется, откуда люди добывают так необходимые им в какой–то момент средства.

— И к каким выводам приходит?

— Что иногда кто–нибудь, кому неожиданно потребовались деньги, хватается за молоток, и пытается таким способом выйти из затруднительного положения.

— Интересно. И этим кем–то, разумеется, могу оказаться я?

— Тем более что вы уезжаете за границу, где можете не только продать драгоценности, но и, как вытекает из содержания письма, остаться на постоянное жительство.

— И поэтому я строю себе дом на Мокотуве, что требует оплаты наличными. Прекрасное рассуждение. Трудно упрекнуть его в чем–то, кроме отсутствия логики.

— Логика тоже есть. Строительство дома вы начали еще до того, как у вас появился случай добыть состояние одним ударом по чужой голове. И письмо с предложением выбрать «свободу» пришло перед нападением. Расчет простой — дом на Мокотуве стоит самое большее несколько сот тысяч злотых. Цена же драгоценностей около миллиона. Окупятся даже вложенные в строительство деньги. Пусть дом останется в Польше, а вы с драгоценностями выедете за границу.

— Я с большим интересом слежу за полетом вашей фантазии. Может быть, еще узнаю, каким образом я совершила это преступление?

— Очень простым. После ужина вы специально вышли из дома, якобы на встречу со знакомой в клубе «Кмициц». Возвращаясь, а было это минут за пятнадцать до девяти, вы взяли приставную лестницу, стоящую около «Соколика», и принесли ее к «Карлтону», прислонив к балкону второго этажа. Направляясь в свою комнату, вы по дороге прихватили молоток из холла. Было не так уж трудно дождаться момента, когда ювелир на минуту вышел из комнаты, чтобы позвонить. Тогда вы быстро сошли этажом ниже и спрятались в уже пустой комнате ювелира. Когда тот вернулся и хотел зажечь свет, он получил сзади удар по голове. На то, чтобы спрятать бриллианты, выбросить наружу шкатулку, свидетельствующую о том, что убийца пробрался в «Карлтон» через балконную дверь, у вас было десять минут. Теперь требовалось только выждать, когда в коридоре никого не будет, и вы быстро вернулись к себе наверх. Спускаясь в салон на телевизионную передачу, вы подбросили молоток в холл.

— Великолепно! — заметила пани Медзяновская, которую это серьезное обвинение не смогло вывести из равновесия. — Вижу, что у редактора Бурского появился серьезный конкурент. Вам следует писать детективные романы, подпоручник. Вы губите свой талант, работая в милиции. С такой фантазией…

— Интересно, такое ли прекрасное настроение будет у вас тогда, когда по моему представлению прокурор подпишет приказ о вашем аресте и приступит к составлению обвинительного заключения?

— Уверяю вас, что на судебном процессе я появлюсь во всех этих драгоценностях, которые в вашем соображении я похитила у несчастного Доброзлоцкого. Кстати, как бедняга себя чувствует?

— Его прооперировали, — сказал сержант, ведущий протокол, — но в сознание он еще не пришел. Дежурный врач сказал, что состояние больного пока остается тяжелым.

— Очень мне его жаль. Я любила ювелира. Как он радовался сегодня, что на Гевонте продал два перстенька! С какой гордостью показывал каждому из нас эти четыре сотни! Однако вернемся к делу. Я хотела бы услышать, какими доказательствами располагает милиция, выдвигая против меня такие тяжелые обвинения?

— Вас видели спускающейся вниз и открывающей дверь в комнату ювелира. Было это без десяти девять. Вы будет возражать против этого?

— По–видимому, меня заметил редактор Бурский. Припоминаю, что, когда я вышла из комнаты, он как раз поднимался по лестнице. Нет, нет, я возражаю только против того, что это было без десяти минут девять. Не без десяти, а без пятнадцати. Я спустилась на второй этаж, постучала и открыла дверь в комнату ювелира. Там никого не было. Горел свет. Я закрыла дверь и вернулась. Тогда я встретила пани профессор, и мы вместе с ней пошли в мою комнату. Она принесла мне «Ле Монд», который я просила у нее за обедом. Пани Роговичова может подтвердить, что ни молотка, ни драгоценностей у меня в руках не было. Они вообще были пустыми. На мне было платье джерси, то самое, которое и сейчас. В нем нет никаких карманов. Традиционный тайник женщин — бюстгальтер также отпадает. Как бы я ни старалась, молоток там не уместился бы. Если пан подпоручник настаивает, мы можем провести испытание. Вы согласны?

Полковник слегка улыбнулся. Пани Медзяновская была худенькая брюнетка, по крайней мере, волосы имела черные. В настоящее время трудно быть уверенным в таких вещах… У нее была стройная, спортивная фигурка, бюст едва обозначался под облегающим платьем из джерси. Не только молоток, но даже драгоценности не могли бы там уместиться. Подпоручник, видя, что его искусно сконструированное обвинение провалилось, выглядел довольно озадаченно. Лясота решил помочь молодому коллеге.

— Мы проверим правильность ваших показаний. Я буду очень рад освободить вас от всех подозрений. К сожалению, ведущие следствие должны проверить каждую версию. Тем более что улики, свидетельствующие против вас, весьма серьезные. Вы единственный человек, а это бесспорно установлено, который выходил после ужина из «Карлтона». Следовательно, у вас была возможность взять лестницу от «Соколика» и поставить ее к балкону.

— Уверяю вас, что я этого не делала.

— Мы все проверим. Прошу вас теперь ответить нам на несколько вопросов, но без насмешек. Дело для этого слишком серьезное. Тяжело ранен человек, украдены драгоценности на сумму около трех миллионов злотых.

— Слушаю вас, пан…

— Полковник Лясота из Главной комендатуры.

— Я постараюсь дать вам как можно более подробные, обстоятельные ответы. Прошу вас задавать ваши вопросы, хотя, предупреждаю, что я знаю не много.

— Во сколько вы были в «Кмицице»?

— Я вышла из дома около 19.30. Дорога заняла у меня с четверть часа. В клубе я находилась где–то около получаса. Возвращение — двадцать минут. Значит, около половины девятого, может быть, минут на пять позже, я уже вернулась.

— Кого вы видели в «Кмицице»?

— Несколько знакомых. Кто конкретно вас интересует, пан полковник?

— Вы заметили Хенрика Шафляра?

— Этот проводник с маленькой головой? Отлично помню его. Он сидел там, когда я пришла, и оставался, когда я уходила. Я в этом совершенно убеждена. У этого молодого человека достаточно запоминающаяся внешность.

— А, возвращаясь домой, вы не встретили кого–либо из знакомых?

Медзяновская задумалась.

— На углу улицы к трамплину стоял этот неразлучный приятель проводника. Я не знаю его имени, но он часто приходит в «Карлтон».

— К пани Зосе. Иногда даже по приставной лестнице.

— Меня никогда это не интересовало. Это ее дело. Каждый ведет себя так, как ему удобнее.

— Скажите, а молоток лежал в холле после вашего возвращения в «Карлтон»? Подумайте хорошенько. Это очень важно.

— Наверное, лежал. Я проходила мимо него, когда шла в столовую. Хотела посмотреть, есть ли там еще кто–нибудь. Но кроме пани Рузи никого не было. Я перебросилась с ней несколькими словами и вернулась к себе наверх, я видела молоток. Хорошо это помню, потому что подумала еще, можно ли воспользоваться им для ремонта моих шпилек? У меня в одной туфле вылез гвоздик. Но я вспомнила, что инженер Жарский объяснял мне за обедом, что для этого нужно долото и что он сам починит мою несчастную туфлю. Поэтому молоток я не взяла.

— Вы хорошо знакомы с инженером Жарским?

По лицу Медзяновской пробежала тень, но она тут же взяла себя в руки и продолжала спокойным, холодным голосом.

— Да, мы знакомы около шести или семи лет. Мы оба из Вроцлава, вместе работали. Потом он перешел на металлургическое предприятие. Я также сменила место работы и переехала в Варшаву. Позднее у меня не было возможности поддерживать с ним контакты. Мы только случайно встречались в Закопане.

— Мне хотелось бы задать вам один вопрос личного характера. На отдыхе часто возникают маленькие и большие компании, симпатии и флирты. Это вполне понятно. Был ли у вас подобный флирт с инженером?

— Нет! — решительно запротестовала пани Барбара. — В прошлом это могло бы случиться, но я имела случай слишком хорошо его узнать. Этот тип, как говорится, порхающий с цветка на цветок. Даже если бы я стремилась к этому, то вряд ли имела бы какие–либо шансы. Пан Адам нашел себе хорошенькую барышню, отдыхающую в «Граните». Но, по–моему, и это знакомство уже в прошлом, потому что у него появилась новая симпатия. Два дня назад он познакомился в кафе «Америка» с какой–то девицей. Когда та девушка из «Гранита» вчера ему звонила, он велел горничной ответить, что его нет дома. Я как раз была в холле и случайно это слышала.

— Что вы делали после возвращения в «Карлтон»?

— Ничего. Просто вернулась к себе.

— А зачем вы пошли к ювелиру?

— Мне пришла в голову одна мысль. Вы знаете, что в следующем месяце я выезжаю за границу, в Италию, где у нашей фирмы имеется филиал. В программе моего пребывания там запланировано ознакомление с производимой продукцией, а также туристическая поездка по Италии. Американцы очень любят презенты, как давать, так и брать. Сколько бы раз представители нашей фирмы ни приезжали в Польшу, всегда привозили мне различные подарки. Это в значительной степени облегчает мой бюджет. Несколько лет я не покупаю чулок, белья и обуви. Не могу соревноваться с американцами по части стоимости подарков, но мне неудобно появиться в Италии с пустыми руками. Изделия пана Доброзлоцкого, я, разумеется, имею в виду те изделия из серебра, были бы очень оригинальны в качестве подарка.

— Но не слишком дешевы. Пан Доброзлоцкий получал по 200 злотых за перстень. Это не так мало за кусочек серебра и какой–то камешек.

— Такие мелочи стоят за границей, по меньшей мере, в четыре раза дороже. Согласно нашим таможенным правилам я могу провезти пять перстеньков. Это бы прекрасно окупилось. Мои американские друзья были бы невероятно рады этим подаркам и отблагодарили бы меня чем–либо гораздо более ценным. Мне особенно важно было бы расположить к себе руководство фирмы, потому что я собиралась просить их выплатить мне зарплату вперед. Мне очень нужны эти деньги.

— Но сразу 60 000 злотых? Сколько вы зарабатываете?

— Три тысячи пятьсот злотых чистыми. Фирма также платит страховку, хотя как иностранное учреждение не обязана это делать.

— Неужели?

— Да. Я прекрасно знакома с этими правилами. Страховка обязательна только для наших учреждений, а для иностранных это дело доброй воли. Если не хотят, могут не платить. Тогда служащий не пользуется общественным страхованием, и время работы в иностранной фирме не включается ему в пенсию. Моя фирма настолько любезна, что платит страховку.

— Это для них не такая уж большая сумма.

— Разумеется, для большого концерна это не отражается на бюджете, но все же сколько–то стоит, потому что выплачивает причитающуюся сумму за работу и страховку из расчета по 24 злотых за доллар. Если бы фирма согласилась выплатить мне в Италии причитающуюся мне сумму за полгода, я могла бы привезти эти деньги сюда и обменять в нашем банке. Я получила бы деньги по курсу в три раза больше.

— Это было бы нарушением валютных операций.

— Я так не думаю. Ведь валюта в полном размере поступила бы в государственную казну. Во всяком случае, я намеревалась обсудить такую возможность с юристом концерна. Потому что кроме меня в Польше работают от этой фирмы еще два сотрудника и адвокат, как постоянный юрисконсульт концерна.

— Эти дела к нашему следствию, пожалуй, не относятся.

— Я рассказала об этом для того, чтобы объяснить пану подпоручнику, что мне необязательно было хвататься за молоток, чтобы раздобыть деньги. Можно обвинить меня и в том, что 60 000 злотых я должна выплатить до конца октября, а за границу выезжаю только в ноябре. Но я собиралась одолжить эту сумму у нескольких моих приятелей. Ни один из них не смог бы, может быть, не рискнул бы одолжить мне сразу всю сумму, но по 15–20 тысяч злотых я смогла бы занять. В конце концов у меня есть немного ценной посуды и серебра. Я готова продать их. Квартира для меня важнее всего, потому что в течение пяти лет я вынуждена скитаться по квартирам или жить у моих дальних родственников. Я сыта этим по горло. Если бы у меня не вышло с квартирой, я бы вернулась обратно в Силезию.

— Это кооперативная квартира?

— Нет. Просто три семьи строят дом для себя. Каждый будет занимать целый этаж. Строители обещают нам, что Новый год мы будем встречать уже под собственной крышей. Я не слишком в это верю, но, однако, рассчитываю, что самое позднее в марте переселюсь в собственную квартиру.

— Вы сказали, что встретили на лестнице пани Роговичову и вместе с ней вошли в вашу комнату?

— Да, это было так.

— А когда вы заглядывали в комнату ювелира, дверь была заперта на ключ?

— Здесь сложилось так, что мы запираем двери и забираем ключи только когда выходим из «Карлтона». А если кто–то выходит из комнаты, но находится в пансионате, ключ оставляет в дверях, в крайнем случае, повернет его. Тогда у пана Доброзлоцкого также ключ торчал в двери, но повернут не был.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно. Если бы дверь была заперта, я вообще не вошла бы в комнату. Знала бы, что ювелира нет, а я постучала и отворила дверь.

— А видели вы шкатулку с драгоценностями? Может быть, она стояла на столе?

— Нет. Я особенно не осматривалась, но эту шкатулку заметила бы. На столе ее не было. По–моему, там лежали газеты и книга.

— Вы вернулись к себе с пани Роговичовой. Пани профессор не упоминала о своих неприятностях?

— Нет. Она только объяснила свое состояние получением плохого сообщения из дома. Поэтому она предполагала сократить свое пребывание в Закопане, но ничего не говорила о причинах своего волнения. Она извинилась за неожиданный визит, потому что никогда до сих пор ко мне на заходила, но сказала, что при своем нынешнем состоянии не смогла бы усидеть в четырех стенах своей комнаты одна. Я усадила ее за стол, угостила шоколадом, и мы побеседовали. Именно поэтому мне кажется, что я заходила к ювелиру значительно раньше, нежели утверждает пан подпоручник, потому что наш разговор длился не менее десяти минут, а, возможно, даже дольше.

— А в это время вы не слышали шагов на балконе второго этажа?

— Нет. Телевизор выл, как безумный, а тогда, по–моему, громче всего. У меня чуть не лопнули барабанные перепонки в ушах.

— А может быть, до вас донесся звук захлопываемой двери или звон разбитого стекла?

— Нет. Ничего похожего я не слышала.

— Вы вместе сошли в салон?

— Нет. Когда мы услышали голос инженера, что телевизор в порядке, пани Роговичова встала, еще раз извинилась за неожиданный визит и вышла. Я осталась еще на минуту, потому что взяла из шкафа кофточку. В салоне обычно–бывает достаточно холодно.

— Спускаясь вниз, вы не заметили чего–нибудь необычного?

— Мне не хотелось бы бросать необоснованных обвинений, но, когда я была на высоте второго этажа, из коридора вышел пан Павел Земак. Из правой стороны коридора. Разумеется, с правой стороны по отношению к человеку, спускающемуся сверху. Именно в той части здания находится комната пана Доброзлоцкого, около террасы, над салоном. У меня сложилось впечатление, что художник был чем–то смущен или взволнован. Он ни слова не сказал мне, только быстро обогнал меня и сбежал по лестнице, как будто кто–нибудь за ним гнался.

— Когда вы спустились в салон, все уже были там?

Пани Медзяновская задумалась.

— Инженер был, потому что еще делал что–то у телевизора. Пани Роговичова тоже была. Художник, дети директора, пани Рузя… Через минуту после меня подошла пани Зося с плащом на руке. После нее директор и пан Крабе. Последними пришли редактор Бурский и портье. А может быть, наоборот, портье и журналист. Помню, что редактор бросил фразу: «Мы все в сборе, кроме пана Доброзлоцкого». Тогда Рузя сорвалась со своего места и побежала отнести ювелиру чай.

— А что делалось потом, уже после открытия того, что произошло с ювелиром, когда часть общества вернулась в салон?

— На экране как раз началась «Кобра». Пан Жарский иронично заметил, что у нас у самих теперь своя «Кобра». Никто на экран не смотрел. Все были слишком взволнованны тем, что произошло.

Тянулся какой–то несвязный разговор, но кто о чем говорил, я не смогла бы повторить.

— Из салона кто–нибудь выходил?

— Наверх никто не поднимался, но из салона выходили почти все. В ванную, в столовую — выпить воды. Люди по–разному реагируют на подобные происшествия. Я тоже выходила в ванную.

— А может быть, кто–нибудь выходил во двор?

— Нет. Этого я не видела. Впрочем, ведь шел дождь. Люди все блуждали здесь. Только инженер и Роговичова, которые живут на первом этаже, пошли в свои комнаты, но и они быстро вернулись. Пани Роговичова, насколько я помню, накинула блейзер, а Жарский принес сигареты. Угощал присутствующих, даже я воспользовалась его угощением, хотя обычно не курю.

— Вы помните приход двух молодых людей?

— Да. Они пришли за пани Зосей, но редактор Бурский быстро их сплавил.

— А как они были одеты? Может быть, у них были грязные руки или следы грязи на одежде?

— Они были в синих нейлоновых плащах, какие теперь считаются самыми модными. Плащи были мокрые, потому что шел дождь. Но руки, по–моему, у них были сухие и чистые, потому что они здоровались с пани Зосей. Они не стали бы протягивать к ней мокрых, а тем более грязных рук.

— Как они реагировали на сообщение о происшедшем?

— Они были удивлены и озабочены. Просто не могли понять, как с паном Доброзлоцким могло случиться что–либо подобное.

— Может быть, они просто делали вид?

— Вряд ли они такие хорошие актеры.

— А потом?

— Не прошло и пяти минут, как приехала «скорая помощь». Я проводила врача наверх, а через минуту появились вы, остальное вы знаете.

— Вернемся еще ненадолго к особе инженера Жарского, — решил подпоручник, — вы его не любите?

— Люблю, не люблю… Он мне просто безразличен. Как прошлогодний снег.

— Однако мы хотели бы узнать, что он за человек. Вы работали вместе с ним в одной организации?

— Это ноль, абсолютный ноль. Не мужчина, а пустое место. Человек, лишенный всяких амбиций.

— Инженер занимает хорошее положение. Кроме того, немного артист.

— Какой там артист! Создатель тошнотворных мелодий, к которым подобные же графоманы сочиняют тексты!

— Но, наверное, он не лишен способностей?

— Он довольно способный. Может быть, даже на все. Только отсутствие амбиций не позволяет ему показать, на что он способен. Его профессиональное творчество — это путь по линии наименьшего сопротивления. У него была хорошая работа, дающая большие возможности на продвижение в будущем. Но там надо было нажимать на работу, и пан Жарский быстро перелетел на другую, хуже оплачиваемую, но без всякой ответственности и такую, где не нужно перерабатывать.

— Он имеет успех у женщин.

— Не знаю, что они в нем находят.

— Однако пан Жарский, — подпоручник делал вид, что защищает инженера, — умеет быть привлекательным в обществе, хорошо танцует и может развлекать как мужчин, так и женщин.

— О! Дамский угодник из него бесподобный. И любая для него хороша, только ненадолго. А в развлечениях, были бы только деньги, он разбирается превосходно.

— Однако у него есть деньги. Он часто бывает в Закопане, в ресторанах, а за это нужно платить. Женщины тоже, даже самые бескорыстные, обходятся довольно дорого.

— По–моему, — усмехнулась пани Медзяновская, — эти бескорыстные обходятся дороже всего.

— Да, люди опытные говорят, что это именно так. Однако инженеру на все хватает денег.

— Даже и на игру в карты.

— Он любит играть? Бридж или покер?

— Все, что угодно. Это вообще по природе игрок. Надо признать, что у него есть хладнокровие и умение рисковать. Получила известность его история, которая произошла лет шесть назад. У Адама тогда было столько долгов, что он вообще не получал зарплаты и был должен огромную сумму денег всем коллегам по бюро и другим своим знакомым. В то время его послали в Варшаву получить какую–то большую сумму денег, которые он взял из кассы, а это было около ста тысяч злотых, и поехал прямо на бега.

— И все проиграл?

— Наоборот, выиграл. Столько, что заплатил все долги и еще несколько недель сорил деньгами направо и налево. А ведь если проиграл бы, то вылетел бы с работы и отправился на несколько лет в тюрьму.

— Повезло ему.

— Ему всегда везет. В карты он преимущественно выигрывает. Во Вроцлаве по–разному говорили об этой его игре, но никто его за руку не схватил. Способности у этого человека есть, если бы только он хотел чего–то достичь, поднялся бы высоко. Но он ничего не желает, кроме вольной жизни.

— Он разбирается также в радиоприемниках, телевизорах?

— Об этих способностях Адама я узнала только сегодня. Однако нужно признать, что телевизор он исправил.

— Вы знаете фамилию или хотя бы имя той пани — симпатии инженера из «Гранита»?

— Нет, не знаю. Я только видела ее несколько раз. В кафе, даже здесь, в «Карлтоне», потому что она приходила к Адаму. Высокая, стройная блондинка Но это уже не важно. Теперь на повестке дня рыжая кошечка из кафе «Америка».

— А пан Доброзлоцкий знал эту блондинку?

Пани Медзяновская удивленно посмотрела на обоих офицеров. Вопрос показался ей совершенно неуместным.

— Пан Доброзлоцкий был серьезным человеком. Он приехал в Закопане, чтобы работать, а не гоняться за молодыми девицами. Быть может, он видел эту пани в коридоре пансионата, но, наверное, ее не знал.

— Может быть, это именно эта блондинка напала на пана Доброзлоцкого?

— Я ведь уже говорила, что в последнее время Адам ее избегал. Она уже не приходила сюда.

— Однако дорогу она знала и могла знать, что ювелир в своей комнате хранит дорогие украшения?

— Не думаю. Пан Доброзлоцкий нам об этом не рассказывал. Правда, пани Зося говорила что–то на эту тему, но никто этого не принимал всерьез. Не думаю также, что Адам тогда, когда интересовался этой пани, не нашел ничего лучшего, как рассказывать ей о пане Доброзлоцком. Принцип инженера — не тратить зря времени, быстро добиться цели и так же быстро исчезнуть.

— Вы могли бы нам рассказать еще что–нибудь?

— Нет. Я больше ничего не знаю и не догадываюсь, кто мог совершить нападение на ювелира, но это точно не я.

Выслушав сакраментальную инструкцию, каким образом ей надлежит подписать протокол, а также замечание о том, что она может пойти к себе наверх, но не должна еще ложиться спать, пани Медзяновская покинула столовую.

— Хитрая бабенка, — заметил подпоручник, — хладнокровна и не теряет власти над собой. Я сразу на нее насел, а она даже глазом не моргнула.

— Если она и в самом деле невиновна, то чего ей было бояться?

— В время допроса каждый из них невиновен. У любого есть алиби, ни один не мог этого сделать. Однако ювелир лежит в больнице, а его драгоценности неизвестно, где спрятаны. Один из этих невиновных раскроил ему голову. Но кто?

Этот вопрос подпоручника полковник оставил без ответа. Однако выражение лица старшего офицера свидетельствовало о том, что если он и не знает еще разгадку, то уже близок к этому.