В противоположность большинству допрашиваемых Анджея Бурский хотел подчеркнуть своим поведением, что контакты с милицией для него вещь обычная и что допрос носит характер дружеской беседы. Поэтому с большой самоуверенностью он занял место напротив подпоручника, заложил ногу за ногу и осмотрелся вокруг.

— Как приятно, — сказал он, — что наконец–то я имею возможность лично познакомиться с опорой Главной комендатуры, известным полковником Эдвардом Лясотой. Я много слышал о вас от вашего общего приятеля, полковника Влоховича. Генерал также очень положительно отзывался о вас.

Полковник, не говоря ни слова, слегка кивнул головой.

— Как у вас идут дела? Уже есть какие–то следы? Признаюсь, что для меня, журналиста, это счастливое стечение обстоятельств — оказаться в самом центре такого важного дела. Некоторые мои коллеги дорого бы заплатили, чтобы оказаться на моем месте. Согласитесь, подпоручник, что вы не уделили бы никакой информации журналистам, кроме короткого сообщения о нападении и похищении ценных украшений? А тем временем я сижу здесь с вами, и мы вместе думаем над решением этой загадки. Это неслыханная удача. Я чувствую, что мой отчет будет бестселлером! Может быть, даже свою следующую повесть я посвящу этим событиям! Разумеется, соответственно приукрасив ее, потому что действительность обычно бывает слишком проста и легка для разгадки. А в настоящем детективе читатель должен от первой до последней страницы биться над поисками преступника, чтобы в конце убедиться, что все его предположения были ложными, потому что разгадка совсем иная. Кого вы подозреваете?

— Мы, собственно, пригласили вас сюда, — заметил подпоручник, — не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы, а чтобы услышать ответы на несколько наших.

Бурский небрежно махнул рукой.

— К сожалению, я ничего не знаю, но зато у меня есть несколько интересных концепций. Вы же должны согласиться с тем. что прекрасная Зосенька замочила здесь свои пальчики?

— Вы так думаете?

— А как же иначе? Живет рядом. Прекрасно ориентируется в привычках ювелира. Была с ним в большой дружбе, а он питал к ней сентиментальные чувства. Она, впрочем, интересуется всем и должна знать, кто с кем и что делает. Подглядывание за другими, наряду с неразборчивостью в своих флиртах и желанием произвести впечатление на окружающих, является ее главным занятием.

— Вижу, что пани Захвытович не пользуется вашей симпатией?

— Чем мне может нравиться подобная… артистка?

— Но почему вы утверждаете, что это она похитила ценности?

— А кто еще мог бы это сделать?

— Например, вы. Вы, похоже, были последним человеком, с которым разговаривал ювелир перед нападением.

Бурский внезапно лишился дара речи, но постарался быстро преодолеть замешательство и неискренне рассмеялся.

— Панове в шутливом настроении.

— Напротив, я говорю серьезно. Вы один из подозреваемых, причем наиболее серьезно подозреваемых.

— Чушь, — журналист пожал плечами.

— В 20.40 вы находились в комнате ювелира. После вас никто не видел Доброзлоцкого до того момента, когда он был найден с разбитой головой.

— Никто его не видел? Но ведь пан Доброзлоцкий вышел из комнаты вместе со мной и пошел вниз. Сказал, что идет звонить по телефону и напомнить Рузе, чтобы она принесла ему чашку чая, чтобы запить лекарство. Спросите горничную, она должна это подтвердить.

— Что из того, что она подтвердит? Вы знали, что он вышел из комнаты только на минуточку. Вы могли затаиться там и ждать его с молотком в руках.

— Но я пошел наверх, — на лбу журналиста проступили капли пота, — в свою комнату. Это видела пани Медзяновская, которая как раз вышла из своей комнаты и пошла вниз.

— А кто поручится нам, что через полминуты вы не сошли на второй этаж? Может быть, именно тогда вы решились на убийство, вернулись наверх, чтобы взять молоток?

— Но молоток ведь лежал внизу. В холле на канапе. Все его там видели.

— Откуда вы знаете, что именно с этим молотком совершено нападение?

— Я провел столько времени в ожидании своей очереди, что невольно кое–какие сведения достигли моих ушей. Директор говорил, что милиция нашла молоток со следами крови. Потом пани Зося зашла за плащом и рассказала, как вы выпытывали ее об этом молотке, и заявила, что если бы она только могла предположить, что из этого выйдет, ни за что не подняла бы его со ступенек.

— Зачем вы пошли к ювелиру?

— Как посредник. Этот сумасшедший, я, разумеется, говорю о нашем художнике Земаке, не нашел ничего лучше, кроме как пойти к Доброзлоцкому и оскорбить его последними словами. Он так кричал, что было слышно на третьем этаже.

— Что между ними произошло?

— В том–то и дело, что ничего. Пан Земак представляет крайне современные взгляды на искусство. И старается также навязать их окружающим. Украшения, изготавливаемые по старым образцам, не могли понравиться художнику. Уже после обеда он сказал мне, что не понимает, для чего Доброзлоцкий занимается такими вещами, если у него есть возможность сделать из этого золота и бриллиантов нечто такое, чего никто еще никогда не видел — настоящее произведение искусства. Зная манию пана Земака, я не стал с ним спорить, только молча с ним соглашался. Однако художник не успокоился и после ужина побежал к ювелиру. Он заявил ему, что следует взять молоток и разбить все это свинство, а вместо этого создать произведения действительно достойные второй половины двадцатого века. А так как ювелир изо всех сил противился этим проектам, Земак вышел из себя и оскорбил Доброзлоцкого.

— Значит, единственной причиной этой ссоры были противоречия во взглядах на искусство?

— Да, это так. После устроенного скандала Земаку, как говорится, полегчало. Он вернулся в комнату, но вскоре начал жалеть о своем поведении. В сущности, это хороший малый, хотя и сумасброд. Он пришел ко мне, чтобы я уладил это дело. Я посоветовал ему пойти еще раз к Доброзлоцкому и извиниться перед ним, но художник застыдился и отправил меня, как посла.

— А что сказал ювелир?

— Он совершенно не сердился. Ведь он же хорошо знает художника. Признался, что редко когда так искренне потешался, как в тот момент, когда Земак с криком «ремесленник, обычный ремесленник» хлопнул дверью. Это действительно должно было смешно выглядеть.

— А, находясь в комнате ювелира, вы не заметили этот молоток? Может быть, Земак, отправляясь к Доброзлоцкому, в самом деле взял с собой молоток, чтобы разбить украшения?

— Не видел. Впрочем, Земак вряд ли взял с собой молоток, он не настолько наивен, чтобы поверить, что его аргументы могут произвести на ювелира такое впечатление, что он захочет уничтожить свою работу, создав взамен нечто во вкусе художника. Просто Земак побежал к Доброзлоцкому, чтобы устроить там скандал и разрядиться. Он был бы просто несчастен, если бы ювелир вдруг признал его правоту.

— А вы сказали Земаку, что ювелир не таит на него зла?

— Нет. Я хотел, чтобы художник немного помучился. Для него это было бы неплохо, потому что из–за своего поведения и склонности к скандалам он иногда бывает невыносим.

— Вы находитесь в дружеских отношениях с Земаком?

— Нет. Это просто мой хороший знакомый. Он часто делает какие–либо иллюстрации для редакции, в которой я работаю. Отсюда это знакомство.

— Что вы можете о нем сказать?

— Он очень способный художник. Только избрал для себя направление искусства, которое в Польше не очень хорошо оплачивается, — ультрасовременную живопись. Зарабатывая на этом, трудно прожить. Поэтому все знакомые и приятели уговаривают его, чтобы он занялся чем–то более доходным. Но он не хочет об этом даже слышать. Горячая голова и энтузиаст, всегда в ссоре со всеми, особенно с теми, кто мог бы ему помочь в его тяжелом материальном положении.

— Женат?

— Да. Четверо детей школьного возраста. Ему действительно тяжело живется. А кроме того, мне не хотелось бы сплетничать, но этот брак не кажется мне удачным.

— Нелегко, наверное, быть женой художника, — заметил полковник.

— Наверное, нелегко. Особенно такого, как Земак, неуравновешенного энтузиаста, совершенно не заботящегося о материальном положении, а детей нужно одевать и кормить. Поэтому пани Земакова бьется, чтобы как–то связать концы с концами, а помощи со стороны мужа почти никакой. Кроме того, не знаю, насколько это верно, но жена обвиняет его в том, что натурщицы не всегда являются для него только натурщицами.

— Это тоже известная история, — усмехнулся полковник, — с этой точки зрения спокойна была только жена Лясоцкого. Потому что он рисовал исключительно коров.

— Вы заметили, куда пошла пани Медзяновская?

— Нет. Я не видел этого. Судя по шагам, она спустилась на второй этаж. И постучала в чью–то дверь.

— И вошла внутрь?

— Я слышал скрип двери, но больше ничего, потому что закрылся у себя.

— И что было потом?

— Пожалуй, ничего. Сидел в комнате до тех пор, пока до меня не донесся голос Жарского, что телевизор исправлен. Помню, что кто–то крикнул ему в ответ. По–моему, «браво», и я сразу же сошел вниз.

— Вы заметили, что Крабе возвращался из салона наверх?

— Не помню. В салоне было достаточно темно, горела только маленькая лампочка за телевизором. Все устраивались поудобнее. Возможно, что пан Крабе выходил, но очень ненадолго. Я сразу заметил, что Доброзлоцкого нет, думаю, что длительное отсутствие литератора тоже не избежало бы моего внимания.

— А вы слышали звуки ремонтируемого телевизора?

— Я даже собирался сойти вниз и обратить внимание инженера, чтобы он приглушил хоть немного эту орущую технику. Выло и пищало так ужасно, что даже книгу невозможно было взять в руки.

— Пан Доброзлоцкий часто смотрел телевизор?

— Очень редко. Он или работал у себя, или выходил по вечерам на прогулку, или ходил в гости к знакомым. Он не скрывал того, что не любит смотреть телевизор, считал его плохой карикатурой на кинематограф и похитителем времени. Кроме того, он утверждал, что если он смотрит на экран дольше, чем полчаса, то у него начинают болеть глаза.

— Он собирался прийти сегодня на «Кобру»?

— Я этого не слышал.

— Значит, если бы он не появился, это никого бы не удивило?

— Наверное. В прошлый четверг он тоже не смотрел «Кобру». Если он приходил в салон, то чаще всего на телевизионные новости или чтобы услышать прогноз погоды, а потом возвращался к себе.

Подпоручник вопросительно взглянул на полковника. Тот дал знак, что хочет задать журналисту несколько вопросов.

— Вы автор детективных книжек?

— Да.

— Последняя «Преступление в Доме товаров»?

— Вижу, что пан полковник интересуется моим творчеством. Мне очень приятно.

— Если я не ошибаюсь, содержание этой книги следующее: в одной из примерочных кабин Дома товаров найден труп. У него разбита голова. Стенка, отделяющая одну кабину от другой, разрезана. В этой второй кабине милиция находит гирю, которая послужила орудием убийства, и брошенный портфель с выломанным замком. Этот портфель, содержащий важные документы, был у убитого, когда он входил в кабину, чтобы примерить купленный костюм. Исходя из таких улик, милиция подозревает человека, который пользовался соседней кабинкой и оставил в ней гирю. Тем временем оказывается, что убийцей был человек, который постоянно находился в поле зрения всех свидетелей. Они утверждали, что ни на миг не теряли его из виду. Однако он успел войти в кабину, убить свою жертву, сделать пролом в соседнее помещение. Пытаясь направить следствие на ложный путь, он именно там оставил портфель и гирю. А сам спокойно вышел из кабины. Он также первый заметил труп и поднял шум. Никто его не подозревал. Все подтвердили его алиби.

— Мне доставляет огромное удовольствие, что высшие офицеры милиции так внимательно читают мои книги и их даже пересказывают.

— Речь идет не об этом, редактор. Перевернем ситуацию. Перенесем действие из большого Дома товаров в средней величины пансионат. Вместо кабины — комната. Гирю заменим молотком. Не нужны нам также важные документы в портфеле. Достаточно бриллиантов. Ваш преступник мучился, прорезая стену между двумя кабинами. Разбить стекло и приставить лестницу к балкону значительно легче. Кто лучше сыграл бы роль преступника, чем автор книжки? Автор, который этот план внимательно обдумал, а потом подробно описал.

Бурский весь передернулся от возмущения.

— Подозревать меня в совершении преступления полнейшая чушь. Что из того, что дело носит черты сходства с содержанием написанной мною книжки? Подобное сходство я готов найти во многих преступлениях, описанных авторами детективных романов, изданных как в нашей стране, так и за рубежом. Автор, пишущий книгу, переносит туда определенные события, которые действительно происходили.

— Однако это сходство бросается в глаза.

— Нет. Есть одна существенная деталь, которая отличает эти преступления. Клянусь признаться даже в преступлении, если вы сумеете доказать, что это я приставил лестницу к балкону. В вашем понимании все здесь сходится. Действительно, я имел неосторожность зайти в комнату ювелира. Принести снизу молоток также не представляло трудности. Разбитое стекло и выброшенная на газон шкатулка — это создание ложного следа, чтобы ввести милицию в заблуждение. Но откуда взялась лестница? По «Карлтону» я мог бы передвигаться, не обратив на себя чьего–либо внимания, но если бы выходил на улицу, хотя бы на минуту, кто–нибудь должен был бы это заметить, хотя бы портье или горничная. Дорогая лестница, — добавил журналист, — спасает мою голову. Кроме того, еще вопрос драгоценностей. Я прошел по пути: моя комната — салон. Предполагаю, что весь этот путь был внимательно обыскан. В разных закоулках «Карлтона» можно спрятать значительно большую вещь, нежели несколько безделушек, так, что их никто не найдет, но на это необходимо время. Если допустить теоретически, что это я совершил преступление, то в течение нескольких минут, которыми я располагал, не мог бы передвигаться настолько свободно, так как жители пансионата начинали собираться в салоне на «Кобру» и не успел бы заняться ни лестницей, ни бижутерией.

— Да, — подумав, сказал полковник, — сразу видно, что вы пишете детективы. Вашим рассуждениям трудно возразить. В комплект улик, в чью бы сторону они ни были направлены, должна входить эта лестница. Одновременно следует исключить нападение, совершенное кем–то пришедшим извне, так как орудием преступления, без сомнения, послужил молоток, найденный в холле.

— Я не исключаю и нападения извне, — ответил Бурский, — несколько лет назад меня в «Карлтоне» обокрали. У меня из комнаты забрали несколько рубашек и брюки, висевшие в шкафу. Произошло это около часа дня. В это время все гости, включая и меня, загорали на террасе. Вор, никем не замеченный, прошелся по всей вилле, из столовой украл даже несколько ценных подсвечников, украшавших полку. Впрочем, история «Карлтона» полна таких примеров. Одной зимой была украдена в обеденное время дорогая шубка, висящая в коридоре. На Новый год, когда гости ужинали, взломщик выбил стекло на первом этаже и украл приготовленные к встрече Нового года мужской костюм, бальные платья и две шубки. При таинственных обстоятельствах исчез дорогой перстень с бриллиантом. Ни одного преступника так и не обнаружили. Быть может, это один и тот же человек, специализирующийся по «Карлтону». Схваченный за руку Доброзлоцким, он использовал молоток.

— Мы рассматриваем и эту гипотезу. Она действительно объясняет лестницу и выбитое стекло, но не подходит к молотку. Если преступник залез через балкон, у него не мог быть молоток, который все время лежал в холле. И наоборот, предположим, что он незаметно проскользнул через холл. В таком случае зачем ему понадобилась лестница? Одно с другим не сходится. Тем не менее совершенно определенно, что тот, кто напал на ювелира, хорошо рассчитал все свои ходы и обдумал каждый шаг. То, что он вернул молоток в холл и принес приставную лестницу, должно было иметь какую–то цель.

— Но какую? — буркнул журналист.

— Вы считаете, что преступницей могла быть пани Захвытович. На чем опирается ваше утверждение?

— Она живет рядом с ювелиром. Никто другой, кроме нее, не мог бы лучше знать его привычки. Только пани Зося знала, что Доброзлоцкий работает над ценной бижутерией. В разговорах с нами она несколько раз таинственно говорила об этом, но мы не верили ей, потому что знали, что ювелир изготавливает серебряные украшения для продажи через ювелирные магазины. Кроме того, для привлечения к себе внимания эта женщина не остановилась бы даже перед убийством. Занимая комнату, отделенную только одной стеной от ювелира, она могла войти туда, не обратив на себя никакого внимания. Это она принесла молоток в холл. Это она заметила, что он прекрасно подходит для того, чтобы разбить кому–нибудь голову.

— А каким образом вы объясните присутствие там лестницы?

— Эта лестница спасла меня от подозрений, но не подходит и к пани Захвытович. Ведь она не выходила из «Карлтона». Лестница вообще не подходит никому из жителей виллы. За исключением одного человека — пани Медзяновской. Только она выходила из пансионата после ужина. Возвращаясь, могла подставить лестницу под балкон, чтобы создать видимость прихода преступника со стороны. Это был бы очень хитрый ход с ее стороны.

— Но тогда она выбросила бы из комнаты не только шкатулку из–под бижутерии, но также и молоток или спрятала бы его вместе с драгоценностями. А ведь после нападения молоток вернулся на свое место в холле. Он же не сам туда пришел.

— Я бессилен что–либо объяснить в этом случае, — признал журналист.

— Мы также, — искренне сказал подпоручник.

— А что бы вы могли нам рассказать о пане Крабе? — задал вопрос полковник. — Вы, похоже, хорошо знакомы друг с другом.

— Тесные товарищеские отношения. Хотя знаем друг друга несколько лет.

— Значит, приятельские отношения?

— Нет. О приятельских отношениях говорить нельзя. Сомневаюсь, есть ли вообще у пана Крабе приятели.

— Почему?

— Это человек, преисполненный горечи. Немного злоязычный, немного завистливый, немного чудак.

— Результат пребывания в лагере?

— Возможно и это. И вообще пану Крабе в жизни не слишком повезло. Еще совсем молодым человеком он отправился на пять лет в лагерь. Он оказался как бы в стеклянной клетке. Для всех время шло, а для них оно остановилось на дате первое сентября 1939 года. К тому же его настиг еще один удар — потерял невесту, которая не захотела его ждать и нашла себе другого.

— Вы знаете ее?

— Нет. Но пан Крабе не раз с горечью говорил о женской неверности, приводя в пример свою любимую.

— Но сам он не облачился в траур, а тоже нашел ребе другую.

— Да. Он женился за границей, и у него очень милая жена. Тем не менее я уверен, что обида у него осталась. Да и дальше ему не везло так, как он рассчитывал или мечтал. Вначале он несколько лет жил в Бельгии, потом в Англии. Однако не сумел там устроиться и вернулся в страну. По–моему, в 1951 году. Здесь он начал делать карьеру. Быстро занял высокое положение. Был вроде бы директором департамента или главным директором какой–то организации. Находясь долгое время за границей, он не смог сориентироваться в царящих у нас в то время отношениях. Не знаю точно, что там произошло, но только Крабе с большим шумом вылетел со своего места и вроде бы целых два года даже отсидел.

— Какие–то злоупотребления?

— Наверняка не его. Тем не менее ему пришлось за все отдуваться. Когда он в конце концов сумел выкарабкаться из этой аферы, не было, разумеется, и речи о том, чтобы занять старое или подобное новое высокое положение. Какое–то время он вообще не мог найти работы, в конце концов зацепился в одном из издательств. Сам тоже пытал счастья — написал роман, который оказался совершенно неудачным, нечто психологическое. Он лежал несколько лет на полках книжных магазинов и в итоге пошел в макулатуру. Его исследование на тему романской литературы также не получило признания критики. Это все повлияло на то, что пан Крабе сегодня — это сама желчь. После успеха моей книжки отношение Крабе ко мне стало значительно холоднее.

Подпоручник поблагодарил редактора за показания, подсунул ему протокол для подписания и, как всех других, предупредил, что он может пойти в свою комнату, но пусть спать не ложится.

— Ну что ж, — заметил полковник, — круг замкнулся, литератор очернил журналиста, тот не остался перед ним в долгу. Что интересно, оба они рассказали друг о друге много правды. Люди гораздо лучше видят чужие ошибки.

— Но почему он подозревает пани Захвытович?

— Большинство допрошенных подозревало именно ее. Людей, которые ведут себя эксцентрично, обычно не любят. Тем более что, как мы знаем, у пани Зоей ее поведение вытекает из совершенно определенных побуждений. Кроме того, не забывайте, что артистка сама дала повод для подозрений. Она не скрывала, что хочет получить это колье и показаться в нем в «Ендрусе». Люди также знают о ее намерениях сделать карьеру за границей и о необходимости для этого большой суммы денег. Значит, если сложить это все, то пани Захвытович становится первой в списке подозреваемых.

— Она, на мой взгляд, больше всего подходит на роль преступницы, — признался подпоручник.

— Вот видите, а удивляетесь другим.

— Да, — согласился подпоручник, — по–видимому, и мои мысли идут тем же самым путем.

— Во всяком случае, — добавил полковник, — по мере допроса все новых лиц мы узнаем много интересного о жителях «Карлтона». Эти люди, известные нам только по анкетным данным, приобретают плоть и кровь. Мы узнаем их характеры, привычки, даже заботы или неприятности, равно как и амбиции, и желания.

— Что из этого, если дело совершенно не двигается вперед?

— Этого я бы не сказал. По мере того как накапливается материал следствия, появляются определенные гипотезы относительно преступника.

— Но каждая из этих гипотез немедленно разбивается в прах во время допроса следующего подозреваемого.

— Иногда только создается такое впечатление, — заметил полковник. Тон его голоса свидетельствовал о том, что опытный офицер милиции имеет уже какую–то концепцию, которой пока не хочет поделиться с молодым коллегой.

Впрочем, может быть, и подпоручник Климчак сделал какие–то наблюдения и пришел к выводам, которые в эту минуту хотел оставить при себе?

— Бурский, кроме пани Захвытович, обвинил и Медзяновскую.

— Скорее он обратил наше внимание на то, что это единственный человек, который выходил вечером из дома. Следовательно, она имела возможность приставить лестницу к балкону. Мы с ней еще не разговаривали. Посмотрим, что она скажет нам нового. Это единственный человек, которому можно прицепить лестницу. Зато это вступает в противоречие с тем, что она обнаружила молоток в холле, а также с теми показаниями, которые говорят о том, что фатальная лестница появилась у балкона уже после возвращения пани Медзяновской в «Карлтон».

— Ну что ж, — решил подпоручник, — допросим в таком случае пани Медзяновскую. Боюсь, однако, что и эти показания пойдут по тому же самому пути. Она будет как можно меньше говорить о себе, а больше о других.

— Это тоже неплохо.

— Да, но ведет только к тому, что один подозреваемый сменяется другим.

— Пани Медзяновская работала вместе с инженером Жарским, — напомнил полковник. — Она знает его лучше всех в этом обществе. Они оба из Вроцлава.

— Он не слишком хорошо о ней отзывается. Снобка, любящая общество иностранцев и умеющая использовать эти знакомства для собственной выгоды.

— Но одновременно даже эта пристрастная характеристика подчеркнула и достоинства этой пани — решительность, умение достигать поставленной цели, широкую образованность, знание языков. Такие характеристики нужно уметь читать с разных сторон.

— Но Жарский подчеркнул, что эта пани нуждается в деньгах, потому что строит себе виллу.

— Вы снова, подпоручник, возвращаетесь к мотиву преступления. А этот мотив подходит ко всем допрошенным. Одни имеют много, но хотели бы иметь еще больше. Другим, как, например, Земаку, живется трудно, и они тоже охотно поправили бы свое положение. На этом коне мы никуда не уедем.

— Значит, допросим Медзяновскую. Но сначала посмотрим, что у нее было обнаружено при обыске.

Милиционер, который проводил обыск на третьем этаже, обратил внимание на три письма. Одно — высланное из Парижа, два других — из Варшавы. В одном из них было официальное уведомление паспортного бюро Министерства внутренних дел, что «заграничный паспорт для гр. Барбары Медзяновской готов и будет выдан ей сразу же после внесения соответственной пошлины». Судя по ее размаху, паспорт был предназначен для выезда в страны Западной Европы.

Следующим было письмо из Парижа, оно было написано по–польски, но с некоторыми орфографическими ошибками и несколькими английскими словами. Было видно, что писал его иностранец, который научился польскому языку, либо поляк, давно живущий за границей. Письмо содержало ряд инструкций по вопросу о различных химикатах и машинах, которые могли бы послужить предметом импорта в Польшу. В нем подчеркивалась важность этих операций, и заканчивалось оно заверениями, что в случае успешного их завершения пани Медзяновская может рассчитывать на благодарность фирмы, а в случае ее выезда из Польши навсегда, в любой стране, где фирма имеет свои филиалы, ей будет предоставлена соответствующая работа. Кроме того, из письма следовало, что ближайший выезд пани Барбары за границу будет носить не только характер практики в одном из отделов фирмы, но также будет предусмотрен отдых и туристические поездки. Все расходы будут оплачены фирмой, как благодарность за работу, проделанную до сих пор.

Ей также будет возвращена сумма пошлины. Интересным было то, что письмо было написано не на фирменном бланке и подписано было только именем.

Третье письмо содержало уведомление строительной фирмы, что здание, строящееся в Мокотуве, подведено под крышу. Для продолжения работы владелице дома следует внести дальнейшую оплату, что, согласно подписанной договоренности, составляет 60 000 злотых.

Деньги должны быть заплачены до конца месяца, в противном случае работа будет остановлена.

— Вот прекрасный мотив совершения преступления, — с удовлетворением заметил подпоручник, — необходимость серьезной выплаты денег на строительство дома, возможность вывоза бижутерии за границу. А если в родной стране земля будет гореть под ногами, то возможно остаться там навсегда. Все подходит одно к другому.

— За исключении молотка и лестницы, — буркнул полковник.

— Могло быть так, как говорил редактор Бурский. Возвращаясь из клуба, пани Медзяновская имела возможность приставить лестницу к балкону.

— Это не сходится с показаниями Крабе и пани Зоси. Оба они не видели лестницы еще за четверть часа до открытия преступления.

— Время, названное этими людьми, не такое уж точное. А если они ошиблись минут на десять и Медзяновская вернулась именно десятью минутами позже, нежели говорит Рузя? Она могла приставить лестницу уже после пребывания пани Зоей на балконе.

— Оба они не могли ошибиться на десять минут.

— В таком случае послушаем, что скажет нам пани Медзяновская.