— Чертово дело, — простонал подпоручник. — Все выглядело, так, что один из них совершил это нападение. А после допроса вижу, что Хенека Шафляра нельзя принимать во внимание. Может, Яцек? Сам не знаю. Может, пани Зося? Оказывается, этот Крабе тоже навещал ювелира. Ничего не понимаю.

— Пока всех не допросим, у нас не будет полной картины того, что произошло в «Карлтоне» между семью тридцатью и моментом, когда горничная нашла Доброзлоцкого с раной в голове. Самые важные, впрочем, минуты с 20.45, когда ювелир закончил звонить по телефону и вернулся наверх, и 20.55, когда он уже лежал на полу. Прежде всего нам нужны эти десять минут.

— Яцек имел возможность подставить лестницу. Мог этим путем вернуться на балкон и украсть драгоценности. Ведь он же знал, что во время показа «Кобры» отдыхающие сидят у телевизора. Вошел на балкон и ждал удобной минуты. Комната ювелира как раз была пуста, и Яцек подумал, что Доброзлоцкий вернется наверх. Он не мог предвидеть, что ювелир пошел просто к телефону. Он выбил стекло, влез в комнату и, испуганный шагами возвращающегося ювелира, схватился за молоток.

— А что потом?

— Он забрал драгоценности и той же самой дорогой сбежал. Кинулся в «Кмициц», а нужно помнить, что этот парень прекрасный бегун, поэтому дорога заняла у него не больше пяти минут. Поэтому он мог прийти в клуб в то время, о котором говорил Шафляр. Вместе они вернулись в «Карлтон». Проходя через холл, Яцек подбросил на канапе взятый оттуда молоток. Сделал это для того, чтобы подозрение пало на кого–нибудь из жильцов «Карлтона». Таким образом, мы получаем разгадку лестницы и молотка.

— Это интересная версия, — признал полковник, — и правдоподобная. Хотя думаю, что составление такого хитрого и сложного плана несколько превышает умственный уровень этого молодого человека. Сомневаюсь, что пани Зося смогла так развить его интеллектуальность во время этих ночных бесед. Но во всем вашем рассуждении есть один слабый момент.

— Какой?

— Пани Зофья Захвытович призналась в том, что одолжила шаль в пустой комнате семейства Загородских. Она сделала это после ухода от нее Яцека и после исправления своей прически и макияжа, уничтоженного вследствие аргументов Пацыны, уговаривающего ее остаться дома. Поэтому она должна была проходить через балкон предположительно в то время, когда Яцек тайно ждал ухода ювелира из комнаты либо убегал из пансионата уже после кражи драгоценностей. Тем не менее пани Зося категорически утверждает, что приставной лестницы у балкона не было.

— Захвытович могла быть в сговоре с Яцеком.

— Повторяю, это не кажется мне правдоподобным. Зося, может быть, даже украла драгоценности, чтобы надеть их на дансинг и на другой день вернуть, как и шаль, но не склоняла бы Яцека влезть в чужую комнату. Это не сочетается с ее характером. Кроме того, я думаю что преступление совершил человек, у которого не было сообщников. Я не могу этого еще доказать, но мой нос мне это говорит. Если бы у ювелира было сто либо двести тысяч наличных, я поверил бы, что их украл этот лыжник. Но украшения? Что он будет с ними делать? Кому продаст?

— Не забывайте, пан полковник, что каждый год Яцек Пацына выезжает в зимнем сезоне за границу: в Австрию, Италию или Францию. Спортсмены, как показывают протоколы таможенной службы, имеют значительно большие способности к торговле, чем наши специалисты в Министерстве торговли. Они прекрасно знают, что где продать и что привезти. В любой стране у них есть торговые связи.

Полковник махнул рукой.

— Это все мелкие операции с контрабандой, не превышающие нескольких десятков или нескольких сотен долларов. А здесь речь идет о нескольких десятках тысяч долларов. Слишком крупное дело для спортсмена и для его сообщников. Я, конечно, могу ошибаться, и нужно внимательно исследовать эту версию, тем не менее у меня такое впечатление, что собака зарыта где–то в другом месте. А сейчас кого вы пригласите для беседы?

— Литератора. Пана Крабе. Яцек серьезно обвинил его своими показаниями. Посмотрим, что нам скажет следующий подозреваемый.

Ежи Крабе давал показания спокойно, говорил медленно, было видно, что он взвешивает каждое слово и старается рассказать слишком много.

Сразу после ужина он пошел в свою комнату. Зачем? Разговор за столом ее казался ему интересным. Каждый день одно и то же. Или идти пить водку в «Ендрусь», или смотреть телевизионную программу. В своей комнате у пана Крабе было несколько интересных книг. Поэтому он решил, что нет смысла рассиживаться в столовой, и поднялся на второй этаж. Впрочем, он всегда так делает. Разумеется, он знал, что пан Доброзлоцкий работает, но не отдавал себе отчет, что изготавливаемые им украшения стоят около миллиона злотых. Ювелира он знал с давних пор. Встречался с ним еще в Волденберге, где на протяжении военного времени находился в лагере для военнопленных. Позднее они не раз встречались на служебной и товарищеской почве. Оба они принадлежат к Обществу творцов. Оба также имеют обыкновение проводить сентябрь или октябрь в горах. Когда–то они одновременно лечились в Криницах, а также были на отдыхе в такое же время в Закопане. О дружбе между ними говорить не стоит. Они не были между собой на «ты». Это было скорее хорошее старое знакомство, основанное на взаимном уважении. Пан Крабе не выходил из своей комнаты до той минуты, когда услышал, что телевизор работает и что через несколько минут начнется «Кобра».

— Это все, что вы можете нам рассказать?

— Да, — ответил литератор.

— Вы располагаете таким ценным преимуществом, что даете показания в трезвом виде, но недостатком ваших показаний является их неправдивость.

— Пан подпоручник обвиняет меня во лжи?! — воскликнул допрашиваемый.

— Неужели действительно никто не навещал вас в вашей комнате между ужином и тем временем, когда вы сошли вниз? — спросил подпоручник. — Предупреждаю вас, что за ложные показания предусмотрено суровое наказание.

Крабе молчал.

— Я вижу, что вы рыцарь, — вмешался в разговор полковник, — но пани Роговичова уже рассказывала нам о своем визите в вашу комнату. Подтверждение этого факта не осложнит положения пани профессор, напротив, поможет нам установить, что эта женщина не имеет ничего общего с нападением. Я догадываюсь, что вы промолчали об этом только потому, что не хотели бросить никакого подозрения на старую знакомую.

Крабе вздохнул с облегчением.

— Искренне признаюсь, что не хотел говорить об этом именно из боязни вмешать Марию в эту историю. Кто может знать пути слепой материнской любви? Я не был уверен, что для спасения своего чада она не была способна взять в руки молоток и отправиться с ним в комнату ювелира. Ложно понятое чувство может довести мать даже до преступления.

— Итак, установим очередность событий. Когда к вам пришла Роговичова?

— Примерно через полчаса после моего возвращения с ужина.

— До этого к вам никто не заходил?

— Нет.

— Как долго пани профессор находилась в вашей комнате?

— Когда она выходила, было точно 20.45. Я посмотрел тогда на часы, чтобы сориентироваться, сколько времени осталось до начала «Кобры».

— Что вы можете нам рассказать об этом разговоре с Роговичовой?

— Она пришла ко мне с просьбой о помощи. Ей нужны деньги. Она была очень взволнована и плакала. Причиной этих волнений был ее сын, впрочем, вы, вероятно, уже знаете эту его историю с автомобильной аварией. Я не чувствую за собой никакой вины перед Роговичовой, у меня также нет по отношению к ней никаких обязанностей, однако, принимая во внимание старое знакомство, я хотел ей помочь. Я успокоил ее и пообещал заняться ее делами. У меня есть немного денег и есть возможность взять взаймы. Я предполагаю, что благодаря этим деньгам и той сумме, которой Мария располагает, удастся вытянуть из беды этого многообещающего молодого человека. Думаю, однако, что в будущем он еще причинит матери немало неприятностей.

— В то время, когда пани Роговичова находилась в вашей комнате, вы слышали какие–либо голоса или шум из комнаты, занимаемой ювелиром?

— Моя комната расположена не рядом с комнатой пана Доброзлоцкого, поэтому я ничего не слышал.

— А за стеной? У пани Зоси?

— Кто–то у нее был, но я не прислушивался.

— А на балконе?

— На балконе кто–то ходил. Хорошо помню, что Мария испугалась, что этот кто–то может нас увидеть и распустить сплетни Бог знает какие… ведь она была заплакана.

— Эти шаги вы слышали под конец визита пани профессор?

— Да. Через несколько минут после этого Мария спустилась вниз.

— Вы не выходили из комнаты после ее ухода?

— Нет.

— Это точно?

— Точно.

— Что–то у нас снова не совпадает. У нас есть показания свидетелей, утверждающие, что вы входили в комнату ювелира.

Литератор не утратил спокойствия.

— Это было не после ухода Роговичовой. Я вышел во время ее присутствия у меня в комнате.

— Зачем?

— Я знаю Доброзлоцкого много лет. Знаю, что это умный, опытный человек, располагающий множеством знакомств. Зная также его отзывчивость, я предложил Марии пригласить ювелира на наш совет. Пани Роговичова сначала бурно возражала, потом, однако, мне удалось ее убедить, что на деликатность ювелира можно положиться, и я отправился в его комнату.

— Вы видели кого–нибудь на лестнице или в коридоре?

— Нет. Никого не заметил.

— Почему вы промолчали относительно своего визита к ювелиру?

— По той причине, что никакого визита не было. Я постучал и вошел к пану Доброзлоцкому, но так как он был не один, то я извинился и вышел.

— Кто был у ювелира?

— Пан редактор Бурский. Они сидели и разговаривали, видимо, обсуждали какие–то серьезные дела, потому что пан Доброзлоцкий даже не сделал попытки меня задержать. Поэтому я заверил Марию, что поговорю с ювелиром на следующий день либо после сегодняшней «Кобры». Пани Роговичова немного успокоилась, попудрилась и ушла.

— Вы давно знаете пани Роговичову?

— Еще с довоенных лет. Мария, наверное, рассказывала об этом в своих показаниях, раз уж решилась объяснить, по какому делу пришла ко мне.

— Да, она вспоминала об этом, — подтвердил подпоручник, — тем не менее мы хотели бы услышать об этом и от вас.

— Это старая история. Такая еще юношеская любовь. Все закончилось, когда я был призван на военную службу. Находясь в лагере, я был очень обижен на нее, что она не сохранила мне верность и уже в течение первого года разлуки вышла замуж. Терзало меня и уязвленное самолюбие, потому что тот, за кого Мария вышла замуж, был человеком немолодым, больным, к тому же вдовцом. Он аптекарь из провинциального городка. Но время лечит такие раны. Теперь я смотрю на это совершенно иначе. У Марии, собственно, не было другого выхода. Жизнь во время оккупации была трудной. Что могла сделать молодая девушка, одна, без чьей–либо поддержки? Что она могла сделать, когда весь мир разлетелся, как карточный домик?

— Однако я знаю и таких, — заметил полковник, — которые и в этой трудной ситуации оставались верны данному слову.

Пан Крабе грустно улыбнулся.

— Наверное, были и такие, но к Марии это не относится. Она никогда не отличалась сильной волей. Мне трудно ее осуждать, потому что я не знаю, как бы я поступил в таких обстоятельствах. Нам, хотя и находящимся в лагере, было намного легче.

— Когда вы вернулись в страну?

— Только в 1951 году. Из Англии. Уже с женой. Я женился сразу после войны, еще в Бельгии, на польке, которая попала сюда после варшавского восстания. Я, разумеется, знал, что происходит с моей бывшей невестой. Время от времени мы переписывались. Это были обычные письма с поздравлениями и кое–какой информацией личного характера. Зная Марию, я был очень удивлен, что она получила высшее образование. Это, по–видимому, было влияние или даже решительный приказ мужа. В противном случае пани Роговичова никогда бы на это не решилась. Она была, как я уже говорил, слишком мягкая для такого долговременного усилия. Собственно, с жизнью она познакомилась только после смерти аптекаря, когда осталась она с двумя маленькими детьми.

— Однако это ее закалило. Она сделала научную карьеру.

— Этого я тоже никогда бы от нее не ожидал. Но здесь в игру вступила другая сила, которая заставила ее сделать такой шаг.

— Какая?

— Ее просто животная любовь к детям. Не из–за своих амбиций, любви к научным исследованиям или желания сделать карьеру Мария вступила на этот путь и стала профессором Медицинской академии. Единственным мотивом ее поступков была материнская любовь и желание обеспечить своим детям определенный материальный уровень и так называемое «положение в обществе». Вы должны знать, что Мария происходила из среды, в которой перед войной брак с каким–то там аптекарем считался мезальянсом и утратой определенного положения в обществе. Поэтому Мария со своим воспитанием и образом мышления не могла допустить, чтобы ее дети были просто «детьми аптекаря». Сын пани профессор — звучит совершенно иначе.

— Я не предполагал, — заметил подпоручник, — что в наше время еще есть люди, которые придают этому значение.

— Да, есть, — сказал полковник.

— После возвращения в страну вы контактировали с пани Роговичовой?

— Только иногда. За все это время мы встречались, по–моему, несколько раз.

— Пани Роговичова вдова?

— Да. Рогович — это фамилия ее мужа. Именно этого аптекаря. Я сначала удивлялся, что молодая и приятная женщина не вышла второй раз замуж. Кандидатов, думаю, хватало. Но Мария принадлежит к тем женщинам, которые живут только для детей. Но, к сожалению, хотя сама она является профессором, в собственном доме она не блещет талантом педагога. Особенно если речь идет о воспитании сына.

— Вы что–то знаете об этом?

— К сожалению, знаю. Молодой человек еще в детстве считался восьмым чудом света. Самый способный и самый прекрасный ребенок в мире! Ничего удивительного, что все у него в голове перевернулось. Даже аттестат зрелости не удалось ему выбить. Несколько раз он убегал из дома, полностью обкрадывая мать. Разумеется, Мария все это старалась сгладить. Его выгнали из четырех школ. В армии тоже больше месяца он не задержался. Говорили, что во время увольнения он заболел и ему пришлось делать какую–то операцию. Поэтому его демобилизовали по состоянию здоровья. Чувствую в этом руку любящей матери, которая не могла смотреть, как ее сынок мучается. В конце концов для профессора Медицинской академии получить свидетельство о непригодности к службе в армии не так уж сложно, а на свете нет такой вещи, которую она бы не сделала для своего ребенка.

— Даже ударила бы молотком по чьей–либо голове?

— Вы ловите меня на слове.

— Я только задаю вопрос.

— Если бы у нее не было другого выхода, эта безумная женщина могла бы решиться и на такой трагический шаг. Но она этого не сделала.

— Это ваше предположение?

— Нет. Уверенность. Во–первых, она не сделала этого потому, что обратилась за помощью ко мне и мы установили, какие шаги следует предпринять, чтобы вытащить ее сына из беды. Поэтому у нее не было повода. Кроме того, у нее не было и возможности сделать это, так как она была у меня и сошла вниз в то время, когда Доброзлоцкий живой и здоровый находился в своей комнате.

— Она могла вернуться еще раз.

— По приставной лестнице? — иронически заметил пан Крабе.

Подпоручник замолчал. Эта несчастная лестница постоянно всплывала при каждом допросе и всегда являлась так называемым «спасительным кругом» для всех подозреваемых.

— А дочь пани Роговичовой? — полковник постарался перевести разговор на более безопасный путь.

— Она никогда не была таким светом в окне, как сын, поэтому с ней гораздо меньше хлопот. По крайней мере, она хорошо учится.

— Вы давно знаете редактора Бурского?

— Несколько лет. Мы поддерживаем с ним товарищеские отношения, но не слишком близкие. Визиты по случаю именин и раз или два в год приглашение на бридж.

— Это, по–видимому, способный журналист?

— И еще в большей степени заносчивый, — ответил пан Крабе. — Особенно в последнее время, после успеха его книжки.

— Неплохой детектив, — заметил полковник.

— В нем нет ничего особенного. Попросту ловко написанная история. Бурский столько лет специализировался на репортажах из зала суда, что, наверное, смог набраться там разных фактов и сложить их в единое целое. Не знаю, сколько в этой книжке чернил и сколько клея и ножниц.

— Но роман имел большой успех.

— Детективный роман — это всегда спекуляция на низменных вкусах читателей. Я не завидую подобной известности пана Бурского.

— Интересно, будет ли эта книга переведена на другие языки?

— Бурский просто лезет из кожи вон, чтобы этого добиться, но я сомневаюсь в результате. На Западе подобный роман — это никакое не открытие. Там издательства имеют своих постоянных авторов, уже пользующихся спросом на книжном рынке, и не станут рисковать с дебютантом. Другое дело, если бы у Бурского были деньги и он смог бы финансировать издание своего романа и сам при этом рисковать.

— А сколько на это нужно средств?

— Легче всего это было бы сделать в Западной Германии, потому что их криминальная литература почти исключительно состоит из переводов. В любом случае, издание такой книги потребовало бы самое меньшее 20 тысяч марок, если не больше. Разумеется, если бы «клюнуло», прибыль была бы значительно больше. Я разбираюсь в этом, потому что сам работаю в издательстве.

— Но. по–моему, редактору Бурскому везет?

— Да. Но то, что он имеет, не может удовлетворить его амбиции. Его не так интересуют деньги, как слава великого писателя. Повторяю, он очень амбициозный, даже заносчивый.

— А что делали вы после ухода пани Марии из вашей комнаты?

— Я попытался читать, но не смог сосредоточиться. Нет ничего удивительного, что я был взволнован этим посещением. Мне было жаль Марию, а одновременно я был зол на нее, что она позволяет сыну так себя вести и допустила до подобной ситуации. Если бы у нее была более твердая рука и она не распустила бы так «бедного сиротку», сегодня ей было бы легче жить. Я бросил книжку и стал прохаживаться по комнате.

— В это время вы слышали какие–нибудь шаги на балконе?

— Нет, не слышал. Помню, что раздвинул портьеры и посмотрел через застекленную дверь на балкон, но никого там не заметил.

— А вы не заметили лестницу, прислоненную к балкону?

— Нет.

— Потому что было темно?

— Балкон был хорошо освещен, особенно в нашей части. На улице, как раз около балкона, находится фонарь. Кроме того, в трех комнатах: моей, пани Зоей и пана Доброзлоцкого — горел свет. Свет из застекленных дверей падал на балкон, и там было совершенно светло. В таких обстоятельствах трудно было бы не заметить лестницу. Тем более что я не раз видел ее в этом месте.

— Вижу, что о пути романтичного влюбленного в некую комнату, — усмехнулся подпоручник, — все в «Карлтоне» хорошо осведомлены.

— По той причине, что владелица этой комнаты совершенно не заинтересована в сохранении тайны. Напротив, она гордится тем, что к ней. как к шекспировской Джульетте, поклонники пытаются проникнуть даже этим путем. Чтобы обратить на себя внимание, эта девица не сомневалась бы, как леди Годива, проехать нагой на лошади через все Закопане. Что ж, кино, по–видимому, нуждается в рекламе.

— Вы с полной уверенностью утверждаете, что в тот момент, когда вы выглянули на балкон, лестницы там не было?

— Утверждаю.

— А сколько тогда могло быть времени?

— Я не смотрел на часы, но поскольку Мария вышла от меня без четверти девять, самое большее, на пять минут позднее.

— После восклицания инженера, что телевизор в порядке, вы сразу вышли из комнаты?

— Помыл руки и вышел.

— И всех застали уже в салоне?

— После меня пришла еще пани Зося и пани Медзяновская.

— Вы видели этот молоток?

— Да. Если не ошибаюсь, пани Захвытович положила его на канапе в холле, когда все общество вернулось с прогулки. Я не был с ними в горах и этого не видел, но помню, что пани Зося упоминала за обедом о лежащем на канапе молотке.

— Вы видели его или только о нем слышали?

— Я видел его, идя на ужин и возвращаясь к себе после того, как поужинал.

— А когда сошли вниз смотреть «Кобру»?

— Не помню. По–моему, лежал, но я не уверен в этом.

— Спасибо. Прошу вас подписать протокол.

— Я хотел бы еще добавить, — по собственной инициативе сказал пан Крабе, — что после того, как я сошел в салон, заметил отсутствие сигарет. Я вернулся в комнату и взял пачку «Вавеля» и спички и, «вооруженный», вернулся к телевизору. Тогда все уже были в салоне. Отдыхающие, директор с сыновьями, горничная и портье.

— Поднимаясь наверх и снова спускаясь по лестнице, вы не заметили ничего подозрительного и никого не встретили?

— Поднимаясь, я встретил директора и видел, как с третьего этажа спускается пани Медзяновская. А на обратном пути не заметил ничего примечательного и никого не встретил.

Когда Крабе поставил на протоколе свою подпись и вышел, полковник повернулся к подпоручнику.

— Эти показания разбивают вашу концепцию, что преступником может быть Яцек Пацына. Он должен был бы уже прятаться на балконе в то время, когда пан Крабе выглядывал через стекло. Если он не заметил лыжника, то лестницу–то должен был заметить.

— А, чтоб его! Каждый новый допрос еще больше запутывает это проклятое дело! Ведь у преступника было очень мало времени, чтобы спрятать украшения. Мы нашли бы их, если бы им был один из отдыхающих. Он не мог вынести их из «Карлтона», как не смог вынести молотка.

— Молоток он мог выбросить, — остался при своем мнении полковник, — так же, как выбросил шкатулку. Если он не сделал этого, значит, у него был какой–то план. Но какой? Разгадка этой загадки — молоток и лестница — укажет нам преступника.

— Зачем Крабе признался, что возвращался за сигаретами? Никто его об этом не спрашивал, и мы никогда не узнали бы об этом. А может быть, возвращаясь, он взял молоток, стукнул по голове ювелира, забрал драгоценности, а потом спокойно вернулся в салон, чтобы посмотреть «Кобру».

— Если бы он так сделал, — ему бы не хватило времени на укрывание своей добычи. Его отсутствие в салоне было очень коротким. Самое лучшее доказательство этого, что никто этого не заметил. Кто–то, правда, упоминал в своих показаниях, что литератор поднимался наверх за сигаретами, но у него сложилось впечатление, что это было позднее, после того, как преступление было обнаружено, и все, кроме директора и Роговичовой, вернулись в салон и ждали приезда «скорой помощи» и милиции. А кроме того, приставная лестница? Крабе не имел возможности приставить ее к балкону, потому что не покидал виллы.

— Во время каждого допроса, — вздохнул подпоручник, — мне кажется, что я уже знаю, кто преступник. Но показания каждого последующего разбивает эти улики и указывает новый след — только для того, чтобы и тот оказался ложным при следующем допросе. И так происходит постоянно.

— Это известно из математики, — заметил полковник, — задача как будто имеет несколько правильных решений. Но это только видимость, потому что настоящее решение только одно. Мы встретились в этом деле с подобным явлением, но разгадка только одна. Потом она покажется нам очень простой и легкой. А пока мы блуждаем по ложным следам. В эту минуту мы знаем, что за двадцать минут до происшествия в комнате ювелира находился редактор Бурский. Нам не остается ничего иного, как послушать его. Может быть, он подскажет нам какой–нибудь важный факт для решения этой задачи.

Подпоручник попросил пригласить в столовую редактора Анджея Бурского.