Один из милиционеров подошел к канапе, осторожно, через тряпочку, взял молоток и стал его внимательно осматривать.

— Он самый, — сказал он, — после совершения преступления его вытерли, но недостаточно тщательно. На рукоятке, у самого молотка, явно видны два маленьких пятна. Свежая кровь. А на молотке остались два коротких седых волоса, именно такие, какие были у потерпевшего. Не подлежит сомнению, что этот молоток послужил орудием преступления. Экспертиза, вероятно, это подтвердит.

— Пан директор, прошу вас, пройдите в салон, — распорядился офицер, — мы будем всех вызывать поочередно.

Директор, не возражая, направился в правую сторону коридора. Милиционеры пошли влево. Гости сидели в салоне. На столе стоял большой кофейник и две пустые чашки. Все пили кофе.

— Хорошо, что Рузя догадалась сварить кофе, — похвалил ее директор, — надеюсь, что и для меня что–нибудь осталось.

Горничная подала ему чашку.

— Нас всех будут допрашивать. Но, впрочем, это просто формальность, — повторил директор слова подпоручника, отпивая кофе, — уже и так известно, что преступник проник сюда через балкон, ударил ювелира и ушел той же самой дорогой. По пути он выбросил шкатулку. Милиция ее нашла. Жаль, что идет дождь, потому что он смыл все следы, которые могли остаться на лестнице, прислоненной к балкону.

Жители пансионата слушали эти слова с огромным интересом. Только портье, видимо, собирался что–то сказать, но все–таки промолчал.

Тем временем в столовой милиционеры коротко посовещались.

— Пан подпоручник, — сказал старший сержант, тот, который искал отпечатки пальцев в комнате Доброзлоцкого, — но если преступление было совершено этим молотком, значит, преступник вовсе не пришел снаружи. Ведь после того, как он ударил ювелира, он не мог снова войти в дом и подбросить молоток. Он взял бы его с собой. Что–то тут не сходится.

— Но ведь у нас есть лестница, выбитое стекло и шкатулка, которая валялась во дворе, — подпоручник защищал свою версию, — наверное, горничная или кто–нибудь из гостей забрал сверху молоток и автоматически положил его на канапе в холле. Скорее всего, Рузя, в тот момент, когда испуганная сбежала со второго этажа, чтобы забить тревогу. Не отдавая себе отчет в том, что делает, схватила молоток. А когда пришла в себя, бросила его на канапе.

— Могло быть и так, — сержант оставался при своем мнении, — но тогда молоток был бы больше испачкан кровью или, по крайней мере, на канапе были бы следы крови. Я говорю вам, что это один из тех, кто сидит в салоне, раскроил голову этому ювелиру и стащил бриллианты.

— Что же делать? — подпоручник был в нерешительности. Он всего месяц назад закончил офицерскую школу в Шчитне и получил свое первое назначение в Закопане. Надо же было такому случиться, что в самом начале службы ему пришлось столкнуться с делом, значительно превышающим обычный круг функций Комендатуры милиции. Еще большей неудачей было то, что комендант как раз был в отпуске, а его заместитель был вызван в служебную командировку в Краков. В комендатуре остались только он, свежеиспеченный подпоручник, подофицеры и рядовые.

— Я бы посоветовал вам, пан подпоручник, вызвать из комендатуры еще трех человек. Вы бы допрашивали здесь жителей пансионата, а мы произвели бы тщательный обыск во всех комнатах. Может быть, найдем эти бриллианты? Если преступник живет в «Карлтоне», у него было очень мало времени на то, чтобы их спрятать. А может, он так уверен в своей безопасности, что держит их при себе? Если пан подпоручник позволит, я дам поручение водителю, чтобы он поехал за коллегами.

— Трех — это слишком много. Мы не можем совсем оголить комендатуру. Пусть привезет двоих. А мы тем временем послушаем горничную и портье. Я думаю, что они тут ни при чем, но они могут рассказать много интересного.

— Пан подпоручник, вы только не обижайтесь, — сказал второй милиционер, — но это трудное дело. Я знаю, что в доме отдыха Министерства внутренних дел как раз сейчас проводит свой отпуск полковник Эдвард Лясота из Главной комендатуры. Я хорошо его знаю, потому что он часто приезжал к нам по служебным делам, тогда, когда был еще в чине майора и работал в отделе кадров. Я слышал, что теперь он следователь по особо важным делам в Главной комендатуре. Полковник — хороший мужик. Если ему позвонить, он, наверное, согласится нам помочь. Сейчас не слишком поздно, всего десять часов, вряд ли он спит.

Подпоручник поморщился.

— Боюсь, что, во–первых, этот пан не согласится, а потом, после возвращения в Варшаву, скажет кому надо, что в этом Закопане самого простого дела не могут распутать и ночью вытаскивают отпускников из дома отдыха Министерства внутренних дел прямо из кроватей. И сразу последует телефонный звонок из Варшавы с соответствующим внушением. А потом комендант нам покажет!

— Полковник Лясота никому свинью не подложит. Я помню, что при прежнем коменданте мы сделали одну капитальную глупость. Он приехал из Варшавы, все исправил и так устроил дело, что все закончилось благополучно. Если бы он хотел нам навредить, наш старик тогда крепко бы получил по мозгам.

Климчак все еще колебался.

— Лещинский прав, — сказал сержант, — я этого полковника тоже знаю. Он солидный человек и отличный специалист. Вы сами видите, пан подпоручник, что дело чертовски трудное. Эти гости в «Карлтоне» не первые встречные. Инженер, художник, журналист из Варшавы, какая–то американка, профессорша из университета… у каждого наверняка хорошие связи и крепкие тылы. С ними нужно обходиться деликатно, хотя среди них есть тот, который шарахнул молотком по голове ювелира и забрал бриллианты. В этой истории одному легко попасть пальцем в небо. Если полковник будет вместе с нами, то и следствие будет выглядеть серьезнее, и мы воспользуемся помощью специалиста. Вам надо согласиться. Лещинский позвонит полковнику, и мы отправим за ним нашу «варшаву».

В конце концов подпоручник дал себя убедить, а Лещи некий взял на себя обязанность позвонить полковнику. Ответ был положительным. Поэтому подпоручник Климчак решил допросить горничную Рузю, прежде чем полковник появится в «Карлтоне».

Пани Рузя подробно рассказала, как почти точно в десять, еще до начала «Кобры», взяла в кухне чашку с чаем и понесла ее в комнату ювелира. Когда она отворила дверь, в комнате горел свет, а Доброзлоцкий лежал на полу в луже крови. Она так испугалась, что выронила чашку и с криком, кинулась вниз.

— А зачем вы взяли молоток, который лежал около ювелира?

— Какой молоток? О чем вы говорите?

— Этот молоток, — подпоручник показал горничной орудие, которое, как он предположил, вероятно, принес с собой бандит и разбил ювелиру голову.

— Что вы говорите?! — возмутилась Рузя. — Это наш молоток. Утром дети директора вытащили его из чулана с инструментами и что–то мастерили во дворе. Потом не положили его на место, а бросили на лестнице. Когда гости возвратились на обед, то одна из дам чуть через него не перевернулась. Тогда пани Захвытович подняла молоток, принесла его в холл и положила на канапе. Наверное, оттуда его и взяли.

— Вы видели, что этот молоток все время лежал там?

— Я видела молоток, но я же за ним не следила. Хотела даже унести его на кухню, но забыла. Перед ужином он еще лежал в холле.

— А после ужина?

— Потом я не выходила из столовой, подавала ужин и убиралась там.

— А когда вы оттуда вышли?

— Когда пан инженер крикнул, что отремонтировал телевизор. Было без пяти минут девять.

— Вы так хорошо помните время?

— Но ведь в столовой висят часы. Когда работаю, я часто на них смотрю. И тут посмотрела, когда выходила и гасила свет. Было ровно 8.55.

— И вы ни разу не выходили из столовой?

— Нет. У нас есть специальный лифт. Грязную посуду и столовое белье мы отправляем вниз лифтом.

— Припомните, как все происходило после ужина. Кто первый вышел из столовой и когда вышел пан Доброзлоцкий?

— Первым вышел пан инженер, за ним пан Доброзлоцкий. Я хорошо помню, как инженер Жарский сказал: «Я должен отремонтировать телевизор». И через минуту мы услышали всякие звуки из салона. Пан Доброзлоцкий, выходя, попросил принести ему чашку чая.

— А остальные? В какой очередности они выходили?

— Третьей вроде бы была пани Медзяновская. Сказала, что идет в «Кмициц». Потом, может быть, пан Крабе, а может, пани профессор. Пани Захвытович пошла причесаться, потому что собиралась на дансинг. Дольше всех сидели пан редактор и пан художник.

— То, что вы говорите, очень важно. Теперь мы знаем последовательность, в которой жители пансионата возвращались после ужина в свои комнаты. Никто больше не заходил в столовую?

— Заходили. Был директор и пани Бася после возвращения из города. А может быть, наоборот? Сначала пани Бася, а потом пан директор. Помню, что пани Медзяновская вернулась в половине девятого.

— А кому был телефонный звонок, на который вы ответили? — спросил подпоручник.

Горничная смотрела на милиционера взглядом, полным удивления. Таким, каким обычно смотрят на сумасшедших.

— Я ведь уже говорила пану подпоручнику, что все время была в столовой и не выходила отсюда ни на минуту. Сначала подавала гостям ужин, а потом, когда все уже поели и ушли, убиралась.

— Неужели эта работа заняла столько времени? Когда кончился ужин?

— На ужин мы всегда даем сигнал точно в семь. Вот этим гонгом, — пани Рузя показала на большой металлический гонг, висящий на одной из стен столовой, — кто опоздает, тот либо ест все холодное, либо получает только десерт, который всегда стоит на столе. Когда кто–то предупреждает, что придет позднее, тогда я заношу ужин ему в комнату.

— А сегодня носили кому–нибудь?

— Нет. Сегодня все сошли в столовую сразу после семи.

— И долго сидели?

— Нет. Каждый куда–то спешил. Пан инженер, как я уже говорила, съел ужин раньше всех и сразу пошел ремонтировать телевизор. Пани Бася тоже спешила, потому что собиралась в кафе. Другие тоже не сидели и не разговаривали слишком долго.

— Значит, ужин длился примерно сколько времени?

Пани Рузя задумалась.

— Наверное, не дольше сорока минут.

— И потом в столовой уже никого не было?

Горничную эти вопросы очень удивляли.

— Вроде нет.

— Все ушли вместе?

— Помнится, дольше всех сидели за столом пан редактор и пан художник.

— Кто?

— Ну, пан Анджей Бурский и пан Павел Земак. Они пили чай и разговаривали. Потом пан редактор встал и вышел, а пан Земак еще несколько минут посидел один.

— Может быть, вы вспомните и еще раз скажете нам, в какой последовательности гости покидали столовую после ужина.

— Значит, как я уже говорила, первым вышел пан инженер. Сразу после него пани Барбара Медзяновская. Она даже не пошла наверх в свою комнату, только надела в прихожей маленькую кожаную курточку и вышла из «Карлтона». Это уже двое.

— А остальные?

— Но я же специально не следила за этим, — защищалась горничная от расспросов офицера милиции.

— А вы припомните. Это очень важно. Мы уже установили, что первым вышел инженер, потом пани Медзяновская, а двое последних — это Бурский и Земак. А остальные?

Пани Рузя задумалась.

— Так, я уже вспомнила. Сначала я сказала неправильно. Не так было. Теперь я вспомнила точно. Первым вышел пан инженер, и сразу после него пан Доброзлоцкий. Пани Бася вышла только третьей. Остальные сидели еще какое–то время и разговаривали. Потом вышла пани Захвытович, а за ней пани профессор Роговичова. Потом вышел пан Ежи Крабе, а в конце, так, как я говорила, пан Бурский, а через несколько минут после него пан Земак.

— Ну, прекрасно, — обрадовался подпоручник, — один вопрос мы уже выяснили. Значит, минут за пятнадцать до восьми вы остались в столовой одна?

— Да, — согласилась горничная.

— А что было потом?

— Я же уже говорила. Убиралась. Сначала мне нужно было собрать всю посуду, составить ее в лифт и отослать в кухню. Потом я сняла скатерти, подмела и начала накрывать уже к завтраку.

— И всем этим вы занимались до девяти часов?

— А как вы думаете? — горничная немного обиделась. — Уж, конечно, не сидела со сложенными руками.

— Речь не об этом, — подпоручник Климчак пытался исправить ситуацию. — Разумеется, уборка такой большой комнаты требует времени. Меня интересует другое. Находясь все это время в столовой, не заметили ли вы чего–нибудь?

— А что я должна была заметить?

— Ну, например, что кто–то спускался вниз или поднимался наверх?

— Кто–то чужой?

— Не обязательно. Это касается и гостей пансионата.

— Чужой не мог бы войти, чтобы его не заметил портье Ясь. А что касается наших гостей, то пришла только пани Медзяновская. Я видела ее, потому что она зашла в столовую. Ведь из этой комнаты не видно, кто входит в холл и на лестницу.

— Ну, вы не совсем правы. Не видно с того места, где мы сидим, но от тех столиков, стоящих посредине, напротив входной двери, видно и весь коридор, и часть холла, и даже начало лестницы.

— За теми столиками, о которых вы говорите, — объяснила горничная, — сейчас никто не сидит. Гостей мало, и они сидели все за этим большим столом у стены. И когда я убиралась, то все время была в той части комнаты. Никого не видела. А кроме пани Баси и директора, сюда никто больше не заходил.

— А из столовой слышен звонок телефона?

— Хорошо слышен. Эта стена очень тонкая.

— А вы помните, кто тогда звонил?

— Нет. Никто не звонил. Если бы был телефон, то я подошла бы снять трубку,

— Вернемся еще раз к этому молотку, — сказал подпоручник, показывая на лежащее на столе орудие преступления, — где обычно находится этот молоток?

— У нас есть чуланчик с разными инструментами. И там есть несколько молотков. Этот, по–моему, самый большой. Чулан расположен в коридоре в подвале. Он не запирается, потому что инструменты нужны постоянно. Этим пользуются дети директора, которые растаскивают их по всей территории пансионата. Сегодня они бросили этот молоток, на лестнице у входа.

— Вы помните, что это пани Захвытович принесла молоток и положила его в холле?

— Да. Когда они вернулись с прогулки.

— И потом все время молоток лежал в холле?

— Я за ним не следила. Я собиралась взять его вниз и положить в чулан, но так получилось, что забыла это сделать.

— И молоток лежал на канапе?

— Пани Зося положила его туда.

— А когда вы в последний раз его там видели?

Горничная задумалась.

— Вспомнила. Я поужинала в кухне, потом поднялась на первый этаж и проходила через холл, идя в столовую. Было уже семь часов, и нужно было дать сигнал, чтобы гости спускались к ужину. Когда я проходила через холл, молоток все еще лежал там. Проходя, я еще вспомнила, что забыла отнести его вниз.

— Значит, в тот момент, когда вы дали сигнал на ужин, то есть в семь часов, молоток находился в холле?

— Да, — согласилась горничная.

В эту минуту в столовую вошли два милиционера в форме, им сопутствовал мужчина более старшего возраста, одетый в элегантный костюм. Прибывший представился:

— Полковник Эдвард Лясота.