К удовольствию Рузи гости сошли на ужин пунктуально. Только одно место какое–то время было свободным. Это пани Зося ожидала, когда все гости займут свои места за столом, чтобы, как обычно, сделать грандиозный выход и продемонстрировать новый туалет. На этот раз это было шелковое зеленое узорчатое платье в форме колокола, оно было таким коротким, что открывало ноги едва ли не до середины бедра. Теперь стало ясно, почему пани Захвытович не пошла с инженером в кафе. Время до ужина она явно провела у парикмахера. Результатом этого визита была высокая, почти на четверть метра, прическа.

— Прекрасное платьице, и цвет хороший, — ехидно заметил художник, — жаль только, что вам не хватило нескольких сантиметров материала.

Обе присутствующие женщины улыбнулись, а горничная отвернулась, чтобы скрыть, что осмелилась смеяться над гостьей. Но все это нисколько не изменило настроения пани Зоси, которая не могла понять, что колени — это наименее красивая часть женской ноги и демонстрация их красоты не прибавляет. Она была счастлива, что ей удалось привлечь внимание всего общества. В своем воображении она уже видела себя входящую в коротеньком платье в большой зал на втором этаже ресторана «Ендрусь». Все разговоры обрываются, и все глаза смотрят на нее, идущую через зал в сопровождении двух молодых красивых молодых людей.

Ужин прошел без инцидентов. Ювелир продолжал разговор о своих драгоценностях с пани профессор. Пани Зося сидела неподвижно, чтобы не помять платья и не испортить прически. Художник молчал, а пани Бася дискутировала с паном Крабе на тему последних спектаклей английского театра, который недавно гастролировал в столице. Инженер перебросился несколькими ничего не значащими замечаниями с журналистом и первым встал из–за стола.

— Прошу прощения, что не дожидаюсь окончания ужина, но я должен исправить этот несчастный телевизор, иначе мы не сможем посмотреть «Кобру».

Он слегка поклонился и покинул столовую, направляясь в салон. Через несколько минут оттуда донеслись свистящие и пищащие звуки, которые свидетельствовали о том, что квадратный ящик не сдается без борьбы.

Тем временем остальные спокойно заканчивали ужин. Первым встал из–за стола пан Доброзлоцкий.

— Идете к телевизору? — спросила пани Бася.

— Нет. Судя по отголоскам, доносящимся из салона, пока туда незачем идти. Я загляну туда, когда начнется «Кобра». Пани Рузя, будьте так добры, принесите мне через час полчашки чая. Я должен принять лекарство.

— Вы плохо себя чувствуете после сегодняшней прогулки? — забеспокоилась пани профессор.

— Напротив, я чувствую себя, как молодой бог. Только не забываю, что мне уже пятьдесят восемь и у меня гипертония. Поэтому, хочешь не хочешь, а каждый день я должен глотать свои таблетки.

Когда ювелир исчез на лестнице, ведущей на второй этаж, художник заметил:

— Интересно, а сколько ему заплатили за изготовление этих экспонатов? Наверное, он заработал несколько хороших кусков. Ведь эти драгоценности стоят миллион злотых.

— Миллион? У меня, правда, нет миллиона, но я охотно бы купил эту шкатулочку за вашу цену. И неплохо бы на этом заработал, — заявил журналист. — По крайней мере, миллиона полтора.

— Но здесь бы их никто у вас не купил.

— Неизвестно. Есть люди, у которых есть деньги, и есть также такие, которые поддерживают контакты с иностранцами. Хотя бы пани Бася. Среди своих американцев она наверняка нашла бы любителя подобных вещей, ему оставалось бы только потихоньку передать доллары и потом вывезти эти украшения. Хотя бы в своем автомобиле, правда?

Пани Бася не ответила на этот вопрос, взглянула на часы и, вставая из–за стола, заметила:

— Уже половина восьмого. Я иду в «Кмициц». Мы договорились там встретиться со знакомой.

Она вышла из столовой, пошла наверх и через несколько минут сидящие за столом увидели, что она вышла из «Карлтона».

— Сколько пани Бася может зарабатывать? — заинтересовался пан Крабе.

— Судя по расходам, — ответил журналист, — много. Она пользуется исключительно французской косметикой. Я не видел на ее ногах туфель иных, чем итальянские. Платья ее тоже самого высшего класса. Она называла имя портнихи, живущей на Хожей. Это самое элегантное и самое дорогое ателье в Варшаве. Думаю, что кроме официальной зарплаты она при каждом случае получает разные подарки от американцев. Переводы книг тоже приносят ей немало денег.

— Во всяком случае, это хорошая должность. Думаю, что она получает не меньше четырех тысяч злотых, а с подарками выходит значительно больше.

Пани профессор улыбнулась.

— Я знаю, что пани Бася испытывает серьезные финансовые затруднения. Она жаловалась, что ей необходимы шестьдесят тысяч злотых для того, чтобы закончить строительство квартиры. Что ж, я тоже вас покидаю. Мне удалось сегодня достать в киоске «Ле Монд». До начала «Кобры» мне хотелось бы его просмотреть.

Пани Зося время от времени нервно посматривала на часы.

— Что–то не видно «гуральской гвардии», — заметил редактор.

— Не беспокойтесь. Придут! Но я тоже должна идти наверх. Мне надо собраться и поправить прическу.

— Не мешало бы и удлинить платье, — буркнул художник, но пани Зося, по–видимому, уже не слышала этих слов, так как отреагировала на них лишь молчанием.

— Я все время думаю, пан Павел, или это полная идиотка, или очень хитрая бабенка, — сказал журналист. — Она одевается так, что проститутки перед «Полонией» в сравнении с ней выглядят образцом добродетели. Каждый вечер она лепечет мужу по телефону нежные слова, а… мы знаем, как все обстоит.

— Она наверняка не идиотка, — возразил художник, — она очень даже умна. Если бы она скромно одевалась и не шокировала всех своим поведением, никто бы ее не заметил. Внешность, в сущности, посредственная, а фигура? Как художник, я в этом разбираюсь. До модели ей очень далеко. Однако благодаря тому, что она умеет привлечь к себе внимание, ей удалось подцепить именно такого мужа, какой ей был нужен. Имеющего хорошее положение, неплохие доходы и возможности вывести свою молодую жену в высший свет, что ей и было нужно. Итак, сегодня эта, как вы говорите, «идиотка» — жена главного редактора и в этом качестве бывает на раутах и приемах в посольствах и хозяйничает в редакции супруга.

— Вы знаете этого человека?

— Очень порядочный человек. Но пани Зосенька сумела обвести его вокруг пальца. И в отношении собственной жены Анджей совершенно утратил критический взгляд. Он безоговорочно верит всему, даже тому, что женушка его боготворит.

— Это не так?

— Наверное, нет. Это холодная и расчетливая женщина. Из тех, которые по трупам идут к своей цели.

— Но ведь она ее уже достигла.

— Нет. Это только первая ступенька ее карьеры. Теперь она борется за свое место в кино и славу великой актрисы.

— Может быть, у нее действительно талант?

— Бездарной ее, наверное, нельзя назвать. Но таких, как она, и даже с лучшими физическими данными, сотни, если не тысячи. И они никогда не получают не только роли, но даже крошечной рольки хотя бы в каком–нибудь халтурном фильме.

— А пани Зося?

— А пани Зося благодаря своей наглости, связям мужа и даже легкому шантажу, что обеспечит соответственный уровень критики, получила, правда, всего лишь эпизод, но в хорошем фильме. И сумела так устроить, что каждый критик, пишущий об этом произведении, заметил там ее присутствие и тепло о ней отозвался. Поэтому и киношники быстро сообразили, откуда ветер дует, и наша героиня сыграла следующую, уже несколько большую роль. И так капелька по капельке пани Захвытович создала о себе мнение как о восходящей звезде нашего экрана.

— Но, видимо, она уже исчерпала все свои возможности?

— Нет. Это только начало. Зося знает, что, как говорят французы, даже господь Бог нуждается в колокольном звоне. Поэтому она так заботится о более шумной рекламе. Эти экстравагантные наряды, да и эта ее «гуральская гвардия».,.

— А эти ей зачем?

— Как зачем? Чтобы все видели, какой она имеет успех к какая она демоническая, развратная женщина. Готов голову дать на отсечение, что пани Зося все хладнокровно рассчитывает и никоим образом не нарвется ни на какой скандал, который мог бы оттолкнуть от нее Анджея. Этот муж ей еще нужен, хотя не знаю, на какой срок. Во всяком случае, она руководствуется принципом, «пусть обо мне говорят плохо, лишь бы говорили много». Эти гуральчики, наверное, ничего не смогли у нее добиться, кроме поцелуев. Но благодаря им даже мы говорим о пани Зосе гораздо больше, чем она этого стоит.

— Я вижу, вы ее хорошо знаете?

— Так случилось, что в прошлом году я был свидетелем нескольких разговоров, которые пани Захвытович вела со своими приятелями. Кроме прочих, там был и инженер, которого она тогда использовала в качестве своего «гвардейца». Как–то она делилась и своими жизненными планами.

— Интересно?

— Я тоже сначала принимал ее за кретинку. А сегодня, спустя год, вижу, как настойчиво и последовательно эта пани реализует свои намерения. Думаю, что, постоянно играя роль «идиотки», ей удастся шагнуть и дальше.

— Куда?

— Ее целью теперь является получение самой большой популярности в стране и соответственной материальной базы для выезда за границу. Она рассчитывает, что найдет там еще какого–то мужчину, который, как Анджей в Польше, даст ей соответственное положение в мире кино.

— И вы верите, что это ей удастся?

— Откуда я знаю? Сейчас, как это видно по нашей Зосеньке, только наглость одерживает верх. И — вперед, по трупам.

— И все–таки одолеть эту вторую ступень будет значительно труднее. И главная трудность — найти деньги. За границей карьеры, сделанные Золушками, принадлежат легендам. Там каждый старт требует определенных средств.

— Кто–кто, а пани Захвытович прекрасно отдает себе отчет в этом.

— В Польше нет таких дельцов, которые могли бы вложить деньги в это дело. А даже если были бы, сомневаюсь, что они сочли бы, что стоит рискнуть.

— Поэтому наша звезда и не ищет дельца. Скорее, опекуна, который имел бы деньги на финансирование прихотей жены или любовницы.

— И такого здесь не найдет.

— Поэтому она и приглядывается, где можно раздобыть деньги на дальнейшую карьеру. Скажите, вы видели когда–либо, чтобы пани Зося за что–нибудь платила? Даже косметику, которая у ней имеется, привозят ей знакомые из–за границы в подарок. Здесь, в Закопане, мы, мужчины, всегда платим за нее. В Варшаве она заставляет мужа соблюдать строжайший режим экономии. Я знаю также о разных мелких аферах, находящихся на грани нарушения уголовного кодекса, — какие–нибудь протекции при распределении гаражей из спецфонда и так далее, которые Зосеньке принесли несколько десятков тысяч.

— Всего этого мало. В битве за большую карьеру сражаются золотыми пулями.

— Не беспокойтесь. Эта Жанна д'Арк знает об этом и позаботится о соответственном запасе амуниции. Она начнет сражение, когда будет достаточно вооружена.

— Хм–м–м, — буркнул журналист. Было видно, что доводы пана Земака его не убедили окончательно. Он потянулся за сигаретами, но пачка оказалась пустой. Художник не курил, поэтому Бурский неохотно поднялся со стула и направился в сторону лестницы.

— Надеюсь, что нашему мастеру удастся все же исправить этот несчастный телевизор. Надо признать, что за дело он взялся энергично. Писк и свист слышен, наверное, по всему Закопане.

Художник допил чай и также отправился в свою комнату. Тем временем в столовую вошла пани Бася Медзяновская. Она была в коричневой куртке из овечьей кожи.

— Вы уже вернулись? — удивилась горничная, убирающая со столов.

— Да. Я условилась встретиться в «Кмицице» со своей знакомой, но она меня подвела. Я посидела пятнадцать минут и пошла обратно. Лучше посмотрю телевизионные новости.

— Ничего из этого не выйдет. Пан Жарский все еще его ремонтирует.

— Тогда я пойду к себе, — решила Медзяновская и вышла из столовой.

Она прошла через коридор и начала подниматься по лестнице. Пани Рузя вернулась к прерванной работе. Она собирала посуду и складывала ее в лифт, который был предназначен для транспортировки посуды из кухни, расположенной в подвале. Потом она сняла все скатерти, сложила их и тоже отправила вниз. Из стенного шкафа она достала чистое белье и снова накрыла столы. Завтра утром гости буду завтракать за чистыми столами. Так прошло около сорока минут.

— Как там, пани Рузя, насчет моего чая? — раздался вдруг голос ювелира, который стоял в дверях столовой.

— Но ведь вы просили через час, — объяснила горничная, — я еще не заказала его на кухне.

— Ничего страшного, — улыбнулся Доброзлоцкий, — я просто напомнил вам по случаю, потому что спускался позвонить. Итак, через четверть часика. Хорошо?

— Обязательно принесу.

Ювелир повернулся, и через минуту легкий скрип ступенек засвидетельствовал, что он возвращается к себе. Через несколько минут в столовую заглянул директор, который дал Рузе несколько поручений, и тоже удалился к себе. На первом этаже воцарилась тишина, время от времени прерываемая звуками, доносящимися из телевизора. Доходило девять часов.

— Прошу внимания, — раздался громкий голос инженера Жарского, который говорил так, чтобы его слышали жители пансионата на всех этажах, — телевизор отремонтирован. Через пять минут «Кобра».

— Браво гениальному механику! — крикнул с третьего этажа журналист. На втором кто–то захлопал в ладоши.

— Я сразу говорила, — успокоилась горничная, — что кто–кто, а пан инженер его отремонтирует. А то на прошлой неделе за это взялся сам пан директор, так на другой день Ясю пришлось отвозить его в город к механику.

— Если бы там была серьезная поломка, то и я бы ничего не смог сделать, — скромно заметил инженер. — Но там ничего не было. Он был просто не настроен. Я еще кое–что там подкрутил, зато теперь он прекрасно работает.

Общество медленно собиралось. Пани профессор сошла сверху, хотя жила на первом этаже. Появилась и пани Зося с плащом на руке. Ее «гвардия», по–видимому, опаздывала, потому что, хотя доходило девять, никого из поклонников не было. За пани Захвытович появились в салоне художник и журналист. Через минуту сошла пани Медзяновская. Бегом влетели два сына директора, за ними следом пришел и он сам. Пан Крабе спустился вниз, но, вспомнив, что забыл сигареты, вернулся и через минуту вошел в салон, держа в руках пачку «Вавеля» и коробку спичек. Сбоку уселась пани Рузя и портье, пан Ясь.

— Только пана Доброзлоцкого не хватает нам до полного комплекта, — заметил журналист.

— Ах, я растяпа! — воскликнула Рузя. — Совсем забыла о чае для пана Доброзлоцкого. Наверное, он его ждет, — и выбежала из салона в кухню. Минутой позже можно было заметить ее на лестнице, несущую на подносе чашку чая. «Кобра» еще не началась, на экране телевизора мелькали кадры хроники «По стране и по всему миру», когда вдруг все услышали звон стекла наверху и отчаянный крик Рузи:

— Иисус! Мария! На помощь!

Минутой позже Рузя, бледная как бумага, сбежала по лестнице и остановилась в дверях салона.

— Несчастье! Пан Доброзлоцкий лежит на полу. Там лужа крови.

Все сорвались со своих мест. В дверях, ведущих в коридор, образовалась пробка. Каждый хотел первым выйти из салона и кинуться наверх. Первому удалось это директору. Второй — пани Медзяновской. За ними поспешно шли остальные гости, портье и горничная.

На втором этаже дверь в комнату Доброзлоцкого была широко открыта, как ее оставила Рузя. Перед ней валялся поднос, виднелось мокрое пятно от разлитого чая и было рассыпано разбитое стекло. Внутри комнаты, прямо у порога, вниз лицом лежал ювелир.

На голове его было большое красное пятно, контрастирующее с сединой волос. На паркете около головы образовалась лужица крови.

— Ах! — вскрикнула пани Зося и потеряла сознание, падая в объятия стоящего рядом с ней инженера. На помощь ему поспешил пан Крабе, и вместе они занесли актрису в ее комнату.

Тем временем директор и пани профессор склонились над лежащим.

— Он еще жив, — сказал директор, — дышит.

— Немедленно принесите аптечку и бинт, — приказала пани профессор, — я наложу ему временную повязку, и нужно вызвать «скорую помощь».

— Ясь, — приказал директор, — позвоните в «скорую помощь», пусть приедут как можно быстрее. А потом — в милицию.

Ясь и Рузя сбежали вниз. Через несколько минут Рузя вернулась, принеся все содержимое аптечки, какой располагал «Карлтон». Мария Роговичова взяла у нее из рук марлю, бинт и два пузырька с дезинфицирующим раствором.

— Хоть я только фармацевт и много лет уже не имела дела ни с чем подобным, но думаю, что сумею наложить повязку, чтобы остановить кровь. Боюсь, однако, что у него повреждена черепная кость. По–видимому, Доброзлоцкий споткнулся и упал так неудачно, что разбил себе голову.

— Какой несчастный случай! — причитала горничная.

— Боюсь, что это не несчастный случай, а преступление, — заметил инженер и добавил, повернувшись к директору: — Хорошо, что вы велели вызвать милицию. Может быть, положить его на топчан?

— Нет, — запротестовала Роговичова, ловко бинтуя голову бесчувственного ювелира. — Не стоит его трогать, давайте положим ему только подушку под голову. Остальным пусть, займется врач. Думаю, что милиция тоже будет довольна этим, так как увидит раненого в том положении, в каком его нашла пани Рузя.

— Пойдемте вниз, — предложила Медзяновская, — здесь достаточно пани профессора и директора. Мы не можем тут ничем помочь, только путаемся под ногами.

— Правильно, — поддержала ее Роговичова. — Идите в салон и ждите «скорую помощь» и милицию.

В мрачном настроении жители пансионата спустились в салон, где на голубом экране телевизора мелькали персонажи «Кобры».

— Вот вам и «Кобра», — саркастически заметил инженер. — Благодарю за удовольствие, — сказал он и полез в карман, ища что–то, потом направился в свою комнату, дверь которой находилась в коридоре, рядом с салоном.

Остальные сидели молча. Тишину прервал только директор, который появился в дверях салона.

— Что, Ясь дозвонился до «скорой помощи»? — спросил он.

— Он не смог дозвониться с нашего телефона и пошел в «Соколик», — ответила горничная.

— А как там пан Мечислав? — спросила пани Бася.

— Жив. Пани профессор говорит, что ему нужна немедленная операция. Она утверждает, что будет жить, но он до сих пор без сознания.

— Так для него лучше, меньше приходится терпеть.

В эту минуту вернулся портье. Он дозвонился до «скорой помощи», воспользовавшись аппаратом в вилле «Соколик». Они уже выслали машину с дежурным врачом. Он разговаривал также с милицией, которая сейчас должна приехать.

— Пусть Ясь отворит ворота, — сказал директор, — чтобы обе машины смогли въехать во двор.

Портье вышел, а в салоне появилась пани Зося, которая немного пришла в себя. В эту минуту входная дверь. открылась, и в холл вошли два молодых человека. Они были одеты в плащи, промокшие от дождя. Увидев в салоне пани Зоею, они ускорили шаги.

— Пани Зосенька, просим прощения за опоздание. Вам пришлось нас ждать, но это вина Яцека. Но… Что случилось? Почему у вас такие похоронные лица?

— Я советую вам как можно быстрее покинуть «Карлтон». Случилось несчастье. Пан Доброзлоцкий, один из гостей нашего пансионата, — проинформировал их журналист, — тяжело ранен. Мы еще не знаем, что это: несчастный случай или преступление. Во всяком случае, сюда сейчас приедут милиция и «скорая помощь». В этой ситуации никто не может покинуть виллы, и не может быть и речи о том, чтобы пани Зося смогла пойти с вами на дансинг.

На лицах молодых людей появилось удивление, которое быстро сменилось испугом.

— Вы правы, лучше нам слинять отсюда, прежде чем появится милиция. А то им захочется и нас допросить. Сочувствуем и просим прощения. Пани Зосенька, целуем ручки, завтра мы напомним Вам о себе. Ну, Яцек, уходим, — они поклонились и быстро покинули виллу.

Зато вернулся Ясь. Из своей комнаты также вышел инженер. Он шепотом разговаривал с Рузей, как будто о чем–то ее уговаривал.

— Не знаю, согласится ли пан директор? — защищалась горничная.

— Наверняка. Ему самому очень пригодится чашка хорошего, крепкого кофе. Я как раз прошу, — обратился он к собравшимся в салоне, — пани Рузю, чтобы она сварила нам крепкого кофе.

— О, да, — инженера поддержала пани Бася, — побольше горячего, крепкого кофе. Очень просим вас, пани Рузя.

— Может быть, вам помочь? — предложил инженер.

— Нет, благодарю вас. Только чтобы пан директор не рассердился.

— Это мы берем на себя, — заверил ее пан Крабе.

Вновь наступила тишина. Наконец послышался шум подъезжающей машины, потом открылась входная дверь и в ней появился мужчина в белом халате, на который был наброшен непромокаемый плащ.

— Вы вызывали «скорую помощь»? Где больной?

— Да. Несчастный случай. Тяжелое ранение головы, — информировала его пани Медзяновская, — прошу вас, пан доктор, на второй этаж.

Врач наклонился над лежащим на полу ювелиром.

— Я наложила ему временную повязку, — пояснила пани профессор, — я фармацевт. Было сильное кровотечение. Боюсь, что повреждена черепная кость. Думаю, что ему необходима немедленная трепанация и переливание крови.

— Почему не положили его на топчан?

— У нас есть подозрение, что это не несчастный случай, а преступление, — объяснил директор, — мы уже вызвали милицию. Они сейчас приедут. Нам казалось, что лучше оставить все так, как было тогда, когда мы его обнаружили.

— Правильно, — заметил врач, — милиция не любит, когда «уничтожаются вещественные доказательства». Только бы они поскорей приехали. Мне тут, собственно, делать нечего. Я сделаю ему укол для поддержания сердечной деятельности и позвоню в больницу, чтобы готовили операционную. Только бы эта милиция…

Как бы в ответ на этот призыв на лестнице послышались шаги, и на второй этаж поднялись трое мужчин в форме милиционеров.

— Подпоручник Анджей Климчак из Комендатуры милиции, — представился старший по чину. — Что случилось?

Директор объяснил ему происшедшее.

— Надеюсь, что никто не касался тела и ничего в комнате не трогал?

— Он жив, — пояснил врач, — его нужно немедленно оперировать. Я должен его сейчас же забрать в больницу.

— Я только наложила ему временную повязку и подложила подушку, — пояснила пани профессор.

— Хорошо, — сказал офицер. — Можно его допросить?

— Он без сознания. Даже если операция удастся и пациент выживет, то он еще несколько дней будет в бессознательном состоянии. Могло случиться и так, что мозг настолько поврежден, что сознание к нему никогда полностью не вернется.

— Ничего не поделаешь! Попробуем обойтись без потерпевшего.

Врач кивнул подпоручнику головой и пошел за водителем и санитаром. Они пришли с носилками, на которые осторожно уложили Доброзлоцкого, не менее осторожно снесли его вниз и положили в машину. Тем временем врач связался с больницей, чтобы предупредить, что везет больного, нуждающегося в немедленной операции.

— Минуточку, — задержал врача офицер милиции, — как вы думаете, каким образом было совершено преступление?

— У больного, — ответил врач после некоторого размышления, — обширная рана на затылке, нанесенная каким–то тупым орудием. Судя по положению тела, потерпевший, вероятно, стоял у стены, спиной к комнате. Может быть, он хотел включить свет и тогда споткнулся и ударился головой об угол топчана либо получил сильный удар по затылку.

— Если бы он мог сказать хотя бы три слова, — вздохнул директор.

— Это ничего бы не дало. Если он упал, то не будет помнить, как это произошло. А если его ударили, то он не мог видеть напавшего.

Врач простился с директором пансионата и офицером, и машина «скорой помощи» с включенной сиреной помчалась в сторону городской больницы.

— Если принять гипотезу о преступлении, — спросил подпоручник Климчак, — то каков мог быть его мотив?

— Пан Доброзлоцкий — ювелир. Но не простой. Это золотых дел мастер, работающий с дорогими металлами. Отправляясь в Закопане, он взял с собой ценные украшения, которые готовил к выставке в Италии. Они, вероятно, стоят несколько миллионов злотых.

— Где он их держал?

— В металлической шкатулке.

— В таком случае мы сделаем обыск в комнате и проверим, все ли находится на месте.

Трое милиционеров, которые до сих пор входили в комнату только для того, чтобы сделать фотографии и проверить содержимое карманов ювелира, теперь перешагнули порог, внимательно осматриваясь. Комната была хорошо обставлена, но, как это обычно бывает в такого рода пансионатах, достаточно шаблонно. В углу находился умывальник с лампой под полочкой. Дальше стоял большой туалетный столик с зеркалом, за ним шкаф, все из орехового дерева. У противоположной стены располагалась невысокая кровать, за ней топчан. Поскольку у стены имелся выступ, кровать стояла не вплотную к стене, а была немного отодвинута. Квадратный столик и два стула дополняли меблировку.

Подпоручник осторожно приоткрыл дверцу шкафа. Там висели костюм, ветровка и брюки. На полках находилось белье. Выше лежали, уложенные на фланельке, разные ювелирные инструменты. Шкатулки, однако, нигде не было.

— Пан подпоручник, — крикнул один из милиционеров, — в двери выбито стекло.

Дверь, выходящая на балкон, была не заперта, а стекло над ручкой было разбито. На балконе валялись его обломки.

Соблюдая осторожность, чтобы не затереть каких–либо следов, милиционеры вышли на балкон. Он был общим для всех комнат, расположенных по южной стороне здания. Окна были темные. Жильцы этих комнат находились в салоне на первом этаже.

— Здесь лестница, — сказал подпоручник, указывая на лестницу, прислоненную к балюстраде, — по ней залез бандит, выбил стекло и проник в комнату. Его, видимо, спугнул возвращающийся в комнату ювелир. Преступник, вероятно, стоял около умывальника и, когда Доброзлоцкий вошел в комнату, нанес ему удар по затылку. Потом он взял шкатулку и убежал той же самой дорогой.

— Поищем внизу, может быть, он оставил какие–нибудь следы.

— Сомневаюсь, — поморщился подпоручник, — с девяти часов идет дождь. Скорее, нужно искать их в комнате. Может быть, преступник оставил отпечатки пальцев?

Милиционеры вернулись в комнату. Один из них вынул из чемодана специальные приспособления для снятия отпечатков пальцев. Их было много на шкафу, туалетном столике и на ручках обеих дверей. Второй из подчиненных подпоручника Климчака накинул плащ и пошел «обследовать территорию».

— Пан подпоручник, — спросил директор, — гости могут вернуться в свои комнаты? Пока мы попросили всех посидеть в салоне.

— Дело уже почти выяснено, но пусть еще немного подождут, для порядка мы должны их допросить.

В эту минуту вернулся милиционер, который искал следы преступника снаружи. В руках он держал металлическую шкатулку.

— Лежала в каких–нибудь десяти метрах от дома, — объяснил он, — у сетки, окружающей виллу. По–видимому, бандит слез с лестницы, открыл шкатулку, забрал ее содержимое, а тяжелую металлическую коробку выбросил. Она открыта и пуста.

— Итак, мы уже знаем, что украшения были похищены. Знаем также, что преступник вошел и скрылся через балкон, на который залез по лестнице. Но чем он нанес удар? Все говорит о том, что вначале он собирался только совершить кражу.

— Может быть, он ударил этой шкатулкой, — предположил один из милиционеров, — она достаточно тяжелая, чтобы разбить ей кому–нибудь голову.

— Нет, — возразил второй, — шкатулка была бы очень неудобна для этой цели. Ее невозможно крепко ухватить, да и размахнуться тоже неудобно. Он должен был ударить чем–то другим. Может быть, ломом?

— Тот, кто идет красть, не берет с собой лом. А может быть, у ювелира был какой–нибудь молоток? Надо спросить горничную.

— В любом случае, мы должны будем допросить и прислугу, и гостей, и вас также, — подпоручник повернулся к директору, который все еще ассистировал милиции в ее поисках.

— Если я могу обратиться с просьбой, то я попросил бы, чтобы сначала допросили горничную, портье и меня. Несмотря на это несчастье, жизнь пансионата должна идти как обычно. Гости, как обычно, должны утром получить завтрак, а потом обед и ужин. Должна также быть произведена уборка. У нас очень много работы, поэтому было бы хорошо, если бы прислуга была освобождена от дачи показаний в первую очередь. Гости могут немного подождать. Если попозднее лягут, то утром смогут отоспаться, а мы должны быть на ногах чуть свет.

— Хорошо, — согласился подпоручник, — впрочем, это просто формальность. Мы и так уже знаем, что преступник проник в здание снаружи и сбежал через балкон. Пойдемте вниз. Допросы мы будем вести в столовой. Пусть гости ждут в салоне. Могут, если захотят, включить телевизор, послушать радио. Сначала мы допросим горничную, потом портье, а затем вас, пан директор.

— Большое спасибо.

Все четверо спустились по лестнице на первый этаж. В холле взгляд подпоручника пал на канапе.

— А это что? — спросил он.

На канапе лежал большой, тяжелый молоток.