Солнце уже заходило. Последние его лучи освещали Гевонт. Улицей, ведущей к трамплину в сторону города, шла группа людей из трех женщин и четырех мужчин. По–видимому, они возвращались с горной прогулки, потому что все были одеты по–спортивному, а одна из девушек была в шортах. Принимая во внимание, что был уже октябрь и время близилось к вечеру, такая одежда, даже для привыкшего ко всему Закопане, выглядела несколько необычно. Поэтому не было ничего удивительного в том. что все прохожие с интересом приглядывались к группе туристов.

— Они смотрят на меня, как на сумасшедшую!

— Я все–таки не могу поверить, что вам не холодно.

— Уверяю вас, пани профессор, что я чувствую себя прекрасно. Если бы я мерзла, то не носила бы такой одежды.

— Пойдемте быстрее, иначе за обедом будет буря.

— Я сомневаюсь, что нам вообще дадут обед. Уже очень поздно.

— Мы же предупреждали, что опоздаем.

— Но мы собирались вернуться в три часа, а сейчас уже доходит пять.

Разговаривая подобным образом, прогуливающиеся дошли до белой виллы, расположенной в глубине улицы и огороженной каменными столбами с сеткой. Черная мраморная табличка была прикреплена к калитке и содержала только одно слово:

«КАРЛТОН»

Кто–то, наверное, один из гостей, дописал на ней мелом: «Дом ленивого времяпровождения». Надпись эта, видимо, всем нравилась, потому что ее никто не стирал.

Когда возвращающиеся вошли через калитку на территорию «Карлтона», в дверях застекленной веранды появилась горничная.

— Идите в столовую сразу же, сейчас я все подам.

От тротуара к крыльцу вели пять невысоких ступенек. Ступив на первую из них, одна из дам споткнулась и упала бы, если бы ее не поддержал идущий рядом мужчина.

— Ну и порядки! — возмутился один из мужчин. — Интересно, кто это оставил на ступеньках молоток?

С этими словами он поднял лежащий на лестнице большой, тяжелый молоток, чуть было не послуживший причиной падения.

— Это, наверное, дети директора, — оправдывалась горничная, — постоянно все вытаскивают из дома, а вот занести обратно, так на это их не хватает.

— Дайте мне этот молоток! — Это сказала молодая женщина в ярко–оранжевой ветровке и зеленых брюках. На ногах у нее были высокие сапоги голубого цвета, какие рыбаки используют при ловле форели. На голове у этой достаточно интересной блондинки была забавная шляпка. С первого взгляда было ясно, что эта молодая особа любой ценой хочет обратить на себя внимание.

— К вашим услугам, пани Зосенька! — мужчина с элегантным поклоном подал молоток экстравагантно одетой женщине. — Но зачем вам это смертоносное орудие? Неужели для Анджея?

— Если он будет мне изменять, то я разобью ему голову, — сказала пани Зося, взяла молоток и воинственно им взмахнула. — Но какой же он тяжелый!

— Как раз подходит для выяснения супружеских отношений.

— Что вы как холостяк, пан инженер, можете об этом знать?

— Стоит только послушать, что пани Зося рассказывает о своих флиртах и о любимом муже, чтобы в полной мере оценить счастье, что на дороге моей жизни я не встретил идеал противоположного пола.

— Это вас не минует. Каждый из вас говорит так, зарекается, а потом ведет к алтарю и делает несчастной какую–нибудь женщину.

— Ах вы, мои несчастные!

— Пани Рузя, вы даже не представляете, какая у нас была прекрасная прогулка, — с энтузиазмом рассказывала дама в шортах.

— Но пани Бася должна была сильно замерзнуть, — заметила горничная.

— Совсем нет, — возмутилась говорившая, — наоборот, мне было даже жарко, и я вспотела.

— Только зубы стучали, как отара овец, спускающаяся с горы.

— Я чувствую, что похудела, по крайней мере, на два килограмма, — воскликнула наиболее полная из всей компании дама.

— А я продал в Гевонте два колечка, — похвалился приземистый мужчина в очках.

— Известное дело, — рассмеялся высокий молодой человек, — ювелир всегда извлечет свою выгоду. Не то что мы, слесари.

— Идите же в столовую, а то я и в самом деле не подам обеда, — торопила гостей горничная Рузя.

— Только помоем руки, — сказал высокий мужчина с черными, слегка посеребренными волосами.

— Как это вы оказались такой чистый, пан редактор? — ехидно спросил последний из мужчин, участвующих в прогулке, щуплый, худой, слегка лысеющий блондин.

— Известно, художники рук не моют, — отпарировал журналист, — берегут краски.

— Зато у прессы всегда чистые руки.

— Прошу всех на обед! Все действительно будет совершенно холодным, — волновалась горничная.

И несмотря на протесты журналиста, пани Рузя вежливо, но настойчиво затолкала гостей в столовую, где, все еще под впечатлением от прогулки, они наконец приступили к обеду.

— Пани профессор, может быть, и похудела на два килограмма, но после этого супа прибавит, по крайней мере, в два раза больше, — сказал художник, обращаясь к своей соседке.

— Как можно обижать беззащитную женщину! И кто мне столько положил в тарелку?

— Надо было сказать, когда достаточно. Я доливаю до краев, а пани профессор молчит, только смотрит, довольная.

— Вы только что с прогулки? — спросил входящий в столовую один из жителей пансионата. — Мы ждали вас с обедом почти час, а потом сами все съели.

— Вы только представьте себе, — воскликнула пани Зося, — что инженер и пани Бася потащили нас через горы и ухабы аж до самого креста в Гевонте. Если бы Ендрусь знал, что я отправилась на такую длинную прогулку, он бы очень рассердился. У меня до сих пор сердце бьется в горле.

— Для Анджея гораздо лучше, что его жена закаляет сердце таким образом, нежели…

— Пан редактор сразу говорит какие–то двусмысленности.

— А я продал на Гевонте два колечка, — снова похвалился ювелир.

— Каким образом? — заинтересовался новоприбывший.

— Самым обычным. Я пил сливки, держа стакан в левой руке, на которой у меня этот перстень, — тут ювелир поднял руку, показывая прекрасно выполненный перстень из темного серебра с оригинально оправленным кораллом на безымянном пальце. — Стоящая рядом девушка спросила меня, откуда я взял такой перстень. Я правдиво ответил ей, что сделал его сам. Она рассмеялась и сказала, что не верит этому. В подтверждение своих слов я вынул из кармана два перстня, которые только вчера закончил. Тогда сразу же прозвучал вопрос: по сколько я их продаю? Я объяснил, что Центральное управление народных и художественных ремесел платит мне по двести злотых. Она тотчас же вынула из сумочки две сотни и попросила продать его ей. Ее соседке перстень, по–видимому, тоже понравился, потому что она купила второй.

— Теперь мы знаем, кто сегодня пригласит нас в «Ендрусь».

— Только не сегодня, — защищался ювелир, — после этого лазанья по горам у меня гудят ноги. Может быть, завтра?

— Но ведь завтра вы уезжаете, — заметила пани профессор.

— Останьтесь еще, пан Мечислав, — просила пани Зося, — пойдемте в «Ендрусь». Вы обещали станцевать со мной твист.

— Не советую вам этого делать! Анджей вас убьет! Все, что Зося натворила в Закопане, будет записано на ваш счет.

— Предупреждаю вас, редактор, что мы с вами в равном положении. Смотрите, как бы я не сообщила в Варшаву кому следует о том, как вы ведете себя в «Карлтоне»! Или… как бы я не нашла применения тому молотку!

— А где у вас этот молоток? — заинтересовалась пани Бася. — В моих шпильках есть какой–то гвоздик, который очень давит.

— Я положила его на канапе в холле.

— Это слишком большой молоток, — заметил инженер, — для шпилечек пригодилось бы скорее долото. Может быть, я смогу вам помочь?

— Отлично. Сразу после обеда я принесу вам туфлю.

— Смотрите, панове, — заметила Зося, — они не обращают на нас внимания и прямо в нашем присутствии договариваются о встрече в комнате. Хорошенькое дело!

— А вас это так возмущает? Вы сама такая святая?

— Редактор! Последний раз предупреждаю вас, лучше со мной не воюйте.

— Значит, вы завтра уезжаете, пан Мечислав? Ведь стоит такая чудесная погода, — печалилась пани профессор, — нас и так мало в «Карлтоне», и снова кто–то уезжает.

— К сожалению, я должен это сделать. Я ведь приехал сюда скорее для работы, чем для отдыха. Я приготовил несколько интересных вещей на выставку золотых изделий во Флоренции. Закончил их только вчера и поэтому смог сегодня выбраться с нами на прогулку. Послезавтра, однако, я должен отдать экспонаты в Общество ювелиров, которое организует во Флоренции собственный стенд. Потом несколько дней уйдет на согласование деталей экспозиции и всевозможные поправки. А ведь уже середина октября. Не стоит уже возвращаться.

— Вы едете во Флоренцию? — спросила пани Зося. — Боже, как я люблю Италию! Чудесное небо, великолепные мужчины!

— Вы знаете Италию? — удивился художник. — Вы никогда об этом не говорили.

— Я была только в Албании, но это почти то же самое. Их разделяет только Адриатика. Но я знаю Италию по рассказам, и Ендрусь обещал, что в следующем году мы туда обязательно поедем.

— К сожалению, не я поеду во Флоренцию, — вздохнул ювелир, — а лишь мои произведения.

— И, как обычно, несколько влиятельных бездельников из соответственного торгового управления, — добавил художник, — то же самое было с Бьеннале в Италии. Туда тоже поехали наши картины в сопровождении чиновников из министерства.

— Я столько слышала о ваших работах, — сказала пани профессор, — но никогда их не видела. Что вы приготовили для выставки во Флоренции?

— Международная флорентийская выставка представляет наиболее интересные экспонаты золотых изделий почти со всего мира. Поэтому мы тоже хотим показать, что польское ювелирное искусство всегда стояло на высоком уровне. Польская экспозиция должна показать широкое распространение этого искусства в нашей стране, начиная от Ягеллонов до наших дней. Рядом с оригинальными произведениями минувших лет будут представлены также работы, выполненные в традициях Возрождения, барокко и ампира, мы также представим коллекцию произведении наших дней. Я приготовил несколько старинных перстней и интересное современное колье.

— Кто теперь это носит?

— И все–таки носят. Наше управление возлагает большие надежды на выставку во Флоренции в связи с экспортом. Поэтому мы представляем такую большую экспозицию.

— Какой в этом смысл? Ведь у нас нет ни собственного золота, ни драгоценных камней.

— Пани профессор ошибается. В ювелирном искусстве работа ценится гораздо больше, чем сам материал, Драгоценный камень после его обработки стоит в шесть раз дороже. То же самое касается золота. Элегантная оправа и благородная резьба и изделии повышает его цену, по меньшей мере, в два раза. Значит, стоит израсходовать часть валюты на закупку золота и бриллиантов, чтобы позже вернуть гораздо большую сумму в этой же валюте. Поэтому мы готовим для Флоренции не только красивые, но и очень дорогие экспонаты из золота и драгоценностей. Речь идет о возвращении польскому ювелирному искусству былой доброй славы.

— Мне бы так хотелось увидеть эти драгоценности!

— Нет ничего проще. Вчера я окончательно завершил свою работу. Это, разумеется, была только отделка, потому что крупная обработка и шлифовка была выполнена раньше машиной. Если вы хотите поиграть в членов жюри, я с удовольствием продемонстрирую вам свои творения. После обеда я, если позволите, принесу их сюда.

— Великолепно! — воскликнула пани Зося. — А я смогу примерить это колье?

— Мне будет очень приятно увидеть его на прекрасной женской шее, — галантно ответил ювелир.

— Обожаю драгоценности! — мечтательно заявила пани Зося.

— Что будем делать сегодня вечером? — спросил инженер.

— У нас еще будет время подумать об этом после ужина, — заметил художник.

— Я приглашена в «Ендрусь», — пояснила пани Зося. — За мной придут около девяти.

— Сегодня четверг. Будем смотреть «Кобру» [1], — напомнила пани профессор.

— Меня очень интересуют телевизионные новости. В ООН разразилась бурная дискуссия вокруг Южной Африки.

— Политика меня не интересует, — вставила пани Зося и надула губки.

— Зосеньку интересуют только молодые люди. С кем вы идете в «Ендрусь»?

— Это моя тайна. Последняя добыча.

— Наша Зося специализируется теперь на аборигенах. Держу пари, что это тот высокий, красивый проводник.

— Не только он, — таинственно ответила пани Зося.

В это время горничная подала десерт и чай, и пан Мечислав Доброзлоцкий извинился и на несколько минут покинул собравшихся. Когда он вернулся, в руках у него была маленькая металлическая шкатулка. Он поставил ее на стол и отпер маленьким ключиком. Полез внутрь и вынул сверток, завернутый в замшу. Когда он развернул его, перед глазами присутствующих предстал большой золотой перстень прекрасной работы.

— Коронационный перстень Казимежа Великого, — объяснил ювелир.

— Как это? — удивился журналист, — насколько я знаю, драгоценности польской короны исчезли после разгрома восстания под руководством Тадеуша Костюшко. Помню, что пару лет назад один еженедельник затрагивал эту таинственную историю.

— Вы правы. Королевские регалии исчезли тогда из сокровищницы на Вавелю. Уцелели только «Щербец», коронационный меч Зигмунта Августа да королевская держава Зигмунта Вазы. Впрочем, не в первый раз наши регалии исчезали во тьме веков. Первая королевская корона Болеслава Храброго исчезла сразу после смерти его сына Мешка II. Следующую изготовили по распоряжению Болеслава Смелого. Та снова пропала во время разгрома удельного княжества после смерти Болеслава Косоротого. Аж до времени раздела Польши сохранились короны Владислава Локетка, Ягеллонов, Вазов и Сасов.

— А что с ними произошло потом?

— Есть разные версии. Легенда гласит, что регалии эти спрятаны где–то в подземельях старого монастыря. Другая версия говорит, что к их исчезновению причастны некоторые полковники из 1‑й бригады, которые якобы должны были найти эти драгоценности и позаботиться о них. Наиболее правдоподобным является то, что короны попали в руки прусских солдат, когда после поражения восстания Костюшко они временно заняли Краков, а «Старый Фриц» велел их переплавить. В то же время еще одна версия гласит, что регалии были украдены войсками Наполеона в эпоху Варшавского княжества.

— Тогда откуда появился этот перстень Казимежа Великого? — удивилась пани профессор.

— Кроме королевских драгоценностей, спрятанных в вавельской сокровищнице, существовали еще погребальные регалии. Похороны короля в то время — это долгая, сложная церемония. Набальзамированные останки сначала выставлялись для всеобщего обозрения в Вавельском соборе и только после этого погребались в склепах этого костела. Голову короля украшала корона, а на сложенных руках был коронационный перстень, Это, разумеется, не были оригиналы, а всего лишь специально сделанные для погребальной церемонии копии короны и перстня из золоченого серебра, довольно низкой пробы. Большинство этих регалий также исчезли во время очередных ремонтов королевского склепа в Вавеле. В девятнадцатом веке, когда были вскрыты королевские усыпальницы, в гробу Казимежа Великого были найдены корона и перстень.

— Именно этот? — с интересом спросил журналист.

— Нет! Погребальные драгоценности изготавливались достаточно небрежно, так, как теперь шьют обувь для покойника. Они действительно были копиями королевских регалий, но без художественных украшений, которые были у оригиналов. Этот перстень только размером и формой напоминает тот, из саркофага, но сделан из червоного золота, а украшен резьбой в стиле той эпохи.

Драгоценность вызвала большой интерес присутствующих. Ее передавали из рук в руки. Мужчины пытались надеть его на указательный либо на безымянный палец, но всем он был велик.

— Однако у короля Казимежа была рука! — заметил инженер.

— Может быть, этот перстень одевался на самый большой палец руки, — пояснил ювелир, — не забывайте, что в средние века украшения носились на всех пальцах рук, а не только на безымянном, как сегодня.

— Этот перстень такой тяжелый и выглядит как новый. Никому не придет в голову, что он родом из эпохи средневековья, — заметила пани профессор.

Ювелир рассмеялся.

— Старинные вещи ассоциируются у нас с чем–то темным и позеленевшим. Это так и есть, когда речь идет о серебре и украшениях из бронзы либо латуни, но к золоту это не относится. Ведь золото — это единственный металл, который не взаимодействует ни с кислородом, ни с иными газами, содержащимися в воздухе, и благодаря этому не меняет на протяжении веков своей окраски и даже не теряет блеска. В музее в Каире я видел найденные в гробницах короны и драгоценности фараонов. Уверяю вас, что они выглядели так же свежо, как и перстеньки, изготовленные в этом году нашим «ювелиром».

— В таком случае, изготавливать фальшивые старинные золотые изделия весьма просто.

— Вы правы, редактор. Подделку, выполненную из золота высокой пробы, выявить очень трудно. Даже самые знаменитые музеи становятся жертвами подобных ошибок. В истории искусства получила известность «Таира Сайтафернеса».

— Что это за история? — спросила пани Зося.

— Перед первой мировой войной, если не ошибаюсь, году в 1907‑м, некий землевладелец, имеющий поместье на Украине, невдалеке от Одессы, якобы раскопал курган на своей территории. В кургане он нашел могилу какого–то скифского вождя. Кроме проржавевшего меча и рассыпавшейся сбруи там также находилась изумительной работы золотая тиара. Тиара была украшена великолепной резьбой в древнегреческом стиле и надписью, что это корона короля Сайтафернеса. Историки признали эту находку самым большим открытием современности. Парижский Лувр купил тиару за головокружительную сумму в размере двухсот тысяч золотых франков. Несколько лет эта корона находилась на самом престижном месте в музее. Она собирала тысячи зрителей. О ней писали научные сочинения и монографии. По надписям на тиаре и по подробностям ее находки ученые уточняли малоизвестную историю царства скифов. А шестью годами позже в Париже появился скромный и не слишком ученый часовщик–ювелир из Одессы, Рухомовский, который заявил, что эту тиару изготовил он восемь лет назад по заказу неизвестного ему мужчины. Заказчик принес ему золотой лом и серию рисунков, которые велел вырезать на готовом изделии. Разразился неслыханный скандал. Российский часовщик был обвинен в обмане и в желании скомпрометировать дирекцию музея и французских ученых. Тогда этот невзрачный человечек уселся в мастерской музея и уже под строгим контролем изготовил подобную корону, а также серию других драгоценностей и украшений. Все было исполнено в великолепном древнегреческом стиле. Если бы эти украшения не были изготовлены в присутствии работников музея, они вполне могли бы всплыть где–нибудь как следующая ценная археологическая находка. Сегодня, разумеется, наука располагает значительно более точными методами исследования. Можно даже проверить плотность изотопов сплава, но и до сих пор трудно отличить хорошую имитацию из золота от старинного оригинала.

Перстень Казимежа Великого отправился назад в шкатулку, и пан Мечислав Доброзлоцкий вынул из нее новый замшевый сверток. На этот раз перстень был еще больше украшен резьбой и содержал большой, наполовину прозрачный камень.

— Этот перстень с успехом может сойти за оригинал эпохи Ягеллонов, а точнее, времени царствования Зигмунта Августа. Его украшает резьба, взятая с одной из шкатулок, принадлежащих этому королю. Кстати говоря, эта шкатулка флорентийского происхождения. Этот камень — это настоящий бриллиант. В нем почти пять каратов. Оригинальная шлифовка того времени. Интересно происхождение этого камня. В государственную коллекцию из дворца одного магната на Западных землях поступили старые доспехи эпохи Ренессанса. На шлеме было несколько украшений, сильно запыленных и поцарапанных. А этот камень находился в застежке плюмажа, и на протяжении нескольких веков его принимали за простое стекло. Только при восстановлении доспехов в музее убедились, что это настоящий бриллиант.

— Он горит желтым огнем, — сказала пани Бася.

— Да, это желтоватый бриллиант. В нем также имеются и другие погрешности. Однако, принимая во внимание его величину, он стоит довольно дорого.

— А почему его не перешлифовали?

— Здесь принимаются во внимание как соображения рекламы, так и торговли. Перешлифованный камень стоил бы, по–видимому, около трех тысяч долларов. В то же время, как подлинник, бриллиант, сохранившийся на протяжении четырех веков, и в соответственно подобранной оправе, будет прекрасным экспонатом нашей выставки, и если найдется любитель, коллекционер старинных украшений, он будет стоить значительно дороже. Сомневаюсь даже, чтобы наш Центр решился на продажу. Стоимость камня не уменьшит и то, что оправа сделана вашим покорным слугой.

— Действительно прекрасная работа, — восхитился художник, — я немного разбираюсь в этом. Во время учебы в Академии я интересовался этим вопросом. У меня даже были колебания, специализироваться ли мне в живописи или стать скульптором или золотых дел мастером.

— Жаль, что вы не выбрали последнее. Художников по металлу, работающих с золотом, у нас немного.

— Судя по тому, что такой мастер, как вы, должен подрабатывать изготовлением серебряных безделушек, это не та специальность, которая может обеспечить безбедное существование, — саркастически заметил инженер.

— Вы правы, до сих пор так и было. Однако я надеюсь, что это искусство дождется лучшего времени. Разве не является доказательством этого, что впервые после войны Польша принимает участие в международной выставке во Флоренции? Если откроются перспективы заграничных заказов, то и для меня, и для моих коллег работы будет достаточно.

— Желаю вам этого от всей души, но теперь покажите нам, пожалуйста, то колье, — пани Зося воспользовалась случаем и прервала не слишком интересующие ее размышления ювелира.

Пан Доброзлоцкий педантично завернул перстень в замшу, спрятал его в шкатулку и достал следующий сверток. При свете электрической лампочки, висящей над столом, ярким блеском засверкало прекрасное колье. В окружении мелких, сверкающих разными цветами бриллиантов рубины выглядели как две большие кровавые слезы.

— Ах, какое это чудо, — пани Зося не могла скрыть своего восторга.

Ювелир подал ей колье.

— Действительно великолепная вещь, — заметила пани Бася в то время, как ее соседка надевала его на шею, — вы выглядите очаровательно. Если бы пани Зося надела его, идя в «Ендрусь», то все женщины лопнули бы от зависти.

— К сожалению, — возразил пан Доброзлоцкий, — это невозможно. Я от всего сердца хотел бы доставить нашей дорогой Зосеньке это невинное удовольствие, но ведь это не мои драгоценности. Я только вложил в них свои знания и свой труд. Камни и платину мне выдали в Центре.

— Жаль, — вздохнула пани Зося, — пани Рузя, хорошо я выгляжу? — спросила она у горничной, которая как раз появилась, чтобы убрать со стола.

— Где там хорошо! Как будто у пани Зоси кровь на груди! Такие камни приносят несчастье.

— Пани Рузя только повторяет известное суеверие, что рубины — это драгоценности, приносящие несчастье. Но это суеверие в большей степени касается бриллиантов, нежели рубинов. Каждый из известных больших бриллиантов был запачкан кровью не одного десятка людей, прежде чем дошел до наших дней. У рубинов нет такой кровавой истории, — защищал свои камни ювелир.

Пани Зося еще несколько раз повертела шейкой, рассматривая себя в большом зеркале, висящем у входа в столовую, и со вздохом сняла и отдала Доброзлоцкому колье.

Разглядывая и примеряя драгоценности, женщины разрумянились, а тем временем Доброзлоцкий вынимал из своей шкатулки новые свертки.

— А вот перстень из той самой коллекции — бриллиант в платине. Такая же шлифовка и подобная оправа. И к нему бриллиантовые серьги. Эти бриллианты, разумеется, меньше, но той же самой породы. А вместе — это прекрасно подобранный комплект.

— Как раз для какой–нибудь работницы, например, машинистки или жены почтового служащего, — рассмеялся журналист.

— Не раз случалось, что машинистки выходили замуж за своих шефов–миллионеров, — заметила пани Бася. — Тут не над чем смеяться.

— Я что–то не слышал о такой истории в Польше.

— Этот комплект и не предназначен для продажи в нашей стране. Однако я надеюсь, что он получит спрос за границей. Его цена семь тысяч долларов. Даже недорого, если принять во внимание старательный подбор драгоценных камней, их величину и блеск.

— Благодарю вас, я не куплю, — сказал инженер.

— А жаль, — бросила пани Бася, — вы подарили бы этот комплект той кошечке из «Орбиса», которую вы вчера так пожирали глазами.

— Кто в таком обществе говорит о каких–то кошечках? — возмутился инженер.

— А я в свою очередь удивлен, что «Ювелир» дал вам в руки такую коллекцию драгоценностей. На наши деньги это стоит около миллиона злотых.

— Мы были вынуждены это сделать, — объяснил Доброзлоцкий, — время выставки приближалось, и я должен был успеть до открытия торгов во Флоренции, работая или у себя дома, или в «Карлтоне». Вы, наверное, догадываетесь, что драгоценности застрахованы на большую сумму, впрочем, свою стоимость они получили только после окончания мной работы. Стоимость золота и камней до шлифовки и до изготовления оправы была, как я вам уже сказал, по крайней мере, раз в шесть ниже, чем в эту минуту. Кроме того, большинство этих бриллиантов даже не является собственностью Центра, Перед войной у меня была ювелирная мастерская в Варшаве, в здании отеля «Бристоль». С того времени у меня сохранились хорошие отношения с торговцами алмазами из Амстердама. Когда мы подбирали камни для колье и серег, я получил от моих голландских друзей целую коллекцию бриллиантов для проверки на комиссию. К тому же, — добавил ювелир не без гордости, — мое слово и мое личное состояние также являются серьезной гарантией.

— Ну да, — согласился редактор Бурский, — но я бы на вашем месте так не рисковал.

— Если бы вы всю жизнь имели дело с драгоценностями, то относились бы к ним, как к обычным камням. Впрочем, они и на самом деле просто камни. Разумеется, я не рискнул бы взять их с собой в дом отдыха, но ведь «Карлтон» — это не совсем обычный дом отдыха. Здесь останавливаются только члены нашего общества. Чужих не бывает. Я знал также, что в октябре здесь будет всего несколько человек. Когда я выхожу из пансионата, всегда запираю драгоценности в шкатулке, шкатулку в чемодане, а чемодан в шкафу. Так что я рискую значительно меньше, чем вы думаете.

— Что ж, благодарю вас, — пани профессор встала из–за стола, — пойду, пожалуй, прилягу на полчасика, потому что ноги просто гудят после этого лазанья по горам. Но было очень мило, — добавила она, — и я совершенно не жалею, что пани Бася вытащила меня, старуху, на эту прогулку.

— Доходит шесть часов, — заметил инженер, — я выскочу до кафе «Америка», выпью там кофе. Пойдете, пан редактор?

— Спасибо, но у меня есть кое–какая работа.

— А вы, Зося?

— Нет, я должна сейчас позвонить по телефону, может быть, приду позднее, я еще не решила.

— Ничего не поделаешь, пойду один. Увидимся за ужином, а потом будем смотреть «Кобру».

— Боюсь, — заметила горничная Рузя, — что с «Коброй» ничего не выйдет. Телевизор что–то барахлит. Никакого изображения, только одни полосы.

— Когда вернусь, займусь им. Наверное, дело в настройке.

— Мы рассчитываем на вас, пан инженер.

— А может быть, вам пригодится для этого найденный мной молоток, — злорадно заметила пани Зося, но на этот раз инженер не дал себя спровоцировать.

Все присутствующие медленно расходились. «Карлтон» — это была большая вилла, насчитывающая около двадцати комнат. Внизу располагался большой салон, обставленный, как зимний сад. Там же находился и телевизор. Широкий коридор соединял салон со столовой, расположенной в противоположной стороне дома. К этому коридору в середине прилегал небольшой квадратный холл, в котором была дверь на застекленное крыльцо. В холле также была лестница, ведущая в подвал, где находилась кухня и хозяйственные помещения. К холлу прилегала маленькая телефонная будка. Кроме этого, в коридоре находились двери, ведущие в ванную, туалет, а также двери четырех комнат. Каждая из комнат имела выход на маленькую террасу, расположенную на южной стороне дома. С террасы вниз вела лестница. Она спускалась к газону, там же была дорожка, ведущая к соседней вилле «Соколик». «Соколик», ввиду отсутствия гостей, в октябре был совершенно пустым. Там находилась только служба. Проволочная сетка отделяла «Карлтон» от соседствующего с ним густого молодого леса. По другой стороне улицы к трамплину, окруженные таким же лесом, стояли несколько новых вилл.

На втором этаже «Карлтона» находились десять комнат. Две из них занимали директор пансионата с семьей. Здесь были также две ванные комнаты. Одна из них была в личном распоряжении директора и являлась предметом постоянного раздражения гостей пансионата, потому что во второй ванной постоянно что–то ломалось, и ей нельзя было пользоваться. В то же время, по странному стечению обстоятельств, «частная» ванная функционировала постоянно. Из коридора на втором этаже также можно было выйти на обширную террасу, расположенную над салоном. Кроме того, на южной стороне дома был длинный, общий для всех комнат, балкон. Он соответствовал террасе на первом этаже.

Третий этаж был немного меньше. Там было только шесть комнат. Ванной не было, только душ. Но и здесь на южной стороне дома был точно такой же балкон.

Сейчас большинство этих помещений пустовало. Хотя октябрь в Закопане принадлежит к наиболее теплым и солнечным месяцам в году, поездки в горы в это время как–то не приняты. Большинство людей предпочитает мокнуть в Закопане в августе, вместо того чтобы пользоваться солнцем золотой польской осени.

Внизу жили инженер Адам Жарский, работник одного из металлургических заводов Нижней Силезии, и пани профессор Мария Роговичова, работающая в Отделе фармакологии Медицинской академии в Белостоке.

На втором этаже большую комнату занимал золотых дел мастер Мечислав Доброзлоцкий. Здесь же, рядом, находилась комната пани Зоей Захвытович, начинающей киноактрисы, жены главного редактора одного из варшавских еженедельников. По соседству жил Ежи Крабе, литературный критик. Следующую комнату занимала семья Загродских. Он — директор проектного бюро в Варшаве, она — «при муже», мать двоих детей. Это семейство на несколько дней выехало в Чехословакию. Следующие две комнаты занимал директор с семьей. Временно он пребывал в состоянии «соломенного вдовца», так как его жена отправилась вместе с Загродскими. Отец, с помощью горничных, занимался воспитанием двух симпатичных, живых мальчиков, но не было дня, чтобы они чего–нибудь не испортили.

Третий этаж занимал журналист из Варшавы, Анджей Бурский. Он печатался в разных еженедельниках, специализируясь на преступлениях и судебных процессах. В последнее время напечатал также детективную повесть, описывающую запутанное убийство, совершенное в одной из примерочных кабинок Дома товаров в наиболее оживленное время. Рядом с ним жила Барбара Медзяновская, служащая в торговом представительстве большого американского химического концерна. В силу своего служебного положения пани Медзяновская владела несколькими иностранными языками и часто выезжала за границу. Иногда она занималась переводами с иностранных языков. Судя по ее одежде, американский концерн не забывал о своей польской сотруднице.

Следующее помещение занимал молодой ташист Павел Земак. Он постоянно ссорился со всеми остальными, утверждая, что они ничего не понимают в настоящем искусстве, а любуются только цветными картинками разных «мазил». В ресторане «Ендрусь», куда все жильцы пансионата часто выбирались, чтобы потанцевать, художник Земак демонстративно заказывал ликер и кусочек сельди либо грушу и рюмку водки, которую выпивал одним залпом. Во всем остальном это был «золотой парень» и прекрасный компаньон. Он великолепно знал Татры. В свои, как говорил Павел, «счастливые годы» он даже занимался альпинизмом. Именно Земак и пани Медзяновская были инициаторами всех горных прогулок. Сегодня им удалось вытащить на одну из них даже достаточно полнотелую пани профессора и ювелира, который до сих пор утренние часы проводил за работой.

И теперь, вернувшись в свою комнату, Мечислав Доброзлоцкий вынул из шкафа комплект инструментов и, вооружившись увеличительным стеклом, продолжил работу над перстнем эпохи Возрождения с большим, грубо отшлифованным бриллиантом. Только когда прозвучал гонг, призывающий на ужин, ювелир запер шкатулку и спустился вниз.