То есть эти, конечно, тоже не то чтобы сами избирают Они продают свой голос за бутылку водки или просто голосуют так, как прикажет начальство. То самое начальство, которое потом выводит через кипрские офшоры наворованные миллиарды отнюдь не рублей… Вот только не было бы этих — и это начальство сидело бы не в Кремле, а на нарах. И их это устраивает, вот что самое главное. Если бы они хотели, они могли бы все изменить — начиная с местного уровня и далее наверх. Не надо говорить, что у них нет ни денег, ни работы, ни доступа в интернет. Что все это им кто-то должен прийти и дать, пока они будут сидеть на заднице в рушащихся бараках, жрать паленую водку и насиловать собственных дочерей. В конце концов, американские пионеры, осваивавшие совершенно дикий континент, населенный враждебными племенами, находились в куда худших стартовых условиях…

Хотя, подумал он с усмешкой несколько мгновений спустя, тот мужичонка все же понимал, что так жить нельзя, и даже пытался эту мысль пропагандировать. А получил за это сперва по морде от своих, потом брезгливый тычок от столичного гостя… Но нет, это опять антропоморфизм, приписывание этим деградантам человеческих мотивов. На самом деле никаких таких социально-философских обобщений алкаш в виду не имел, а просто выражал свое возмущение тем фактом, что ему не дают опохмелиться за чужой счет. Не верят в долг те, у кого он уже наверняка много раз «стрелял» без отдачи.

В кармане у Николая запел мобильник. Он машинально протянул руку, чтобы достать его, и тут заметил, что за ним наблюдают четверо парней с противоположной стороны улицы. Интуиция моментально подсказала Николаю две вещи. Во-первых, что доставать дорогую японскую модель на глазах у этих типов не стоит. «Отжать мобилу» — кажется, так это у них называется… А во-вторых, что ни дневное время суток, ни обилие народу вокруг ничего не значит — если его будут бить, грабить и даже убивать прямо посреди улицы, никто из местных не почешется не то что вмешаться самому, но хотя бы вызвать милицию. Даже из безопасной глубины квартиры. Как у Венедикта Ерофеева, где героя зарезали на Красной площади прямо на глазах у почетного караула… Поэтому он попытался наощупь нажать отбой — попал или нет, но мелодия оборвалась, возможно, просто по времени — и перенес руку из внутреннего кармана, где лежал телефон, в правый боковой, где был шокер. Краем глаза он заметил, что четверо двинулись через улицу за ним следом. Значит, услышали, заметили и все поняли. Поняли, что он их боится. Зверям никогда нельзя показывать, что ты их боишься…

Он и так шел быстро, но попытался еще ускорить шаг.

— Мужик! — услышал он за спиной. — Эй, мужик!

Плюнуть на собственное достоинство и побежать? Он в неплохой физической форме, но ведь и они, наверное, тоже… при этом вдвое его моложе. Или спокойно повернуться и пойти к ним навстречу со словами «Ребята, я журналист, пищу статью о вашем городе. Можно вам задать несколько вопросов? А ваши ответы потом в газете напечатают!» Арон Михалыч, наверное, так бы и сделал. Устроить этой публике разрыв шаблона. Если только они сами ему в ответ что-нибудь не разорвут… Нырнуть в какой-нибудь подъезд? В таких домах они часто проходные, но гарантии нет…

Тут Николай заметил впереди телефонную будку. На то, чтобы запереться внутри (как?) и вызвать милицию, она явно не годилась — стекла были выбиты, трубка срезана, но она вплотную примыкала к стене дома, создавая, таким образом, угол, позволяющий хоть как-то обезопасить тыл и часть фланга. Но, правда, и закрывая путь к бегству в случае принятого в этом углу боя. Тем не менее, Николай устремился туда и резко развернулся, слышал приближающийся топот за спиной.

— Пошли вон, щенки, — презрительно процедил он сквозь зубы, демонстративно оттопыривая карман, но не извлекая шокер. Пусть думают, что у него там ствол.

Голос не подвел, прозвучал так, как надо — «авторитетно», хотя на самом деле Николаю было очень страшно. Однако на парней это не произвело впечатления они знали, что «авторитет» не стал бы убегать от уличной шпаны.

— Дядя, ты чо такой гру-убый? — протянул один из них, похоже, самый младший. Лет пятнадцати самое большее, бритый костистый череп, сломанный в драке нос. И пронзительно-синие мальчишеские глаза, которые в другом антураже могли бы украсить картину «Юность» какого-нибудь художника-романтика. Сейчас, однако, блатной прищур этих глаз не сулил ничего романтичного.

— Не знаешь, что бог велел делиться? — поддержал товарища парень постарше — этот уже, вероятно, прошел армию, а скорее всего, и зону.

— Щас я с тобой поделюсь, — посулил Николай; они приближались, и он все же выхватил свое оружие. — Первый разряд — в яйца. На всю жизнь импотентом останешься.

— Это еще чо за х…ня? — не впечатлился глашатай божьей воли. — Бритва, что ль?

— Ты ею жопу бреешь? — подхватил щекастый третий. — Педик, что ли?

Черт, эти троглодиты даже не знают, что такое электрошокер, понял Николай. Придется все-таки демонстрировать им на практике… чего ему не хотелось. Само собой, не из гуманизма — просто ему никогда еще не приходилось делать это прежде, и, хотя он внимательно изучил инструкцию, в глубине души он не был уверен, что все получится, как надо. К тому же их четверо, и если участь первого не образумит остальных…

Он бросил быстрый взгляд вправо, на все-таки пытавшегося обойти его сбоку четвертого, и увидел валявшуюся на полу будки пустую бутылку. Идея созрела мгновенно: Николай резко нагнулся, перекладывая шокер в левую руку, а правой подхватил бутылку и что есть силы хватил ею о железный каркас будки. Брызнули осколки, а в руке у Селиванова осталась «розочка» — ощетинившееся острыми зубцами горлышко. С этим оружием в одной руке и шокером в другой он медленно двинулся на врага.

— Шо, не поняли?! — крикнул он, старательно имитируя блатную истерику из кино… а может, просто давая выход собственному страху. — Ща порежу, суки, на британский флаг!

— Да ты чо, псих? — отшатнулся четвертый, когда «розочка» сверкнула перед его лицом. — Да ну его, пацаны, видите, он совсем п…данутый!

— Да ладно, ладно, — откликнулся старший, также отступая, — уж и поприкалываться нельзя…

Несколько шагов они пятились, затем, убедившись, что противник их не преследует, развернулись и вихляющей походкой пошли прочь.

Николай почувствовал, как горячая волна прилила к коже, а ноги вдруг стали совсем ватными, и ему пришлось прислониться к грязной стене дома. Так страшно ему еще никогда не было. Ему не раз доводилось получать угрозы в связи с его статьями, и он знал, что переходит дорогу серьезным людям, в принципе способным на убийство… но тогда опасность была теоретической и лишь еще больше его раззадоривала. А теперь… это было так близко и реально… и так глупо. Никакое не сенсационное расследование, просто кучка тупых гопников… К черту, надо убираться отсюда как можно скорее!

И все же они трусы, с мстительным удовлетворением подумал Николай, когда его пульс немного успокоился. Вчетвером сбежали от одного, вооруженного, прямо скажем, очень хреновым оружием (если не принимать в расчет шокер, действия которого они не знали). Притом, что у самих, вполне возможно, имелись ножи. Достаточно было лишь продемонстрировать им свою решимость… Впрочем, не так ли ведут себя и многие хищники, нападающие исключительно на больных и слабых? Но все равно, лучше здесь не задерживаться.

До конца улицы Дзержинского Николай добрался без дальнейших приключений. Улица уперлась в перпендикулярное шоссе, за которым высилась бесконечная бетонная стена с рядами колючей проволоки поверху. Судя по фарфоровым бляшкам изоляторов, проволока была под током.

Комбинат.

Николай обратил внимание, что вдоль забора нет тротуара. Проектировщики определенно не хотели, чтобы люди ходили — или стояли — возле самого комбината. Тому способствовали и знаки «Остановка запрещена» по обе стороны улицы. Тротуар имелся лишь на противоположной забору стороне — там, куда вышел Николай. Помня слова старухи, он повернул направо.

Дома, шедшие по правой стороне дороги, не подходили к ней вплотную, а прятались в глубине дворов за деревьями; это были первые зеленые насаждения (впрочем, сейчас уже почти лишившиеся листвы), которые Селиванов увидел в Красноленинске. Он подумал, что здесь проявилась вовсе не забота городских властей о благоустройстве, а желание затруднить обзор комбината из окон. Хотя, как прикинул Николай, с верхних этажей и тем более с крыш территория за забором все же должна просматриваться, пусть и под большим углом и в отдалении. Эти дома тоже не превышали пяти этажей, но выглядели заметно добротнее предыдущих. Застройка сталинских, а то и дореволюционных времен, причем поддерживаемая в приличном состоянии. По крайней мере, поддерживавшаяся до сравнительно недавнего времени. Кто здесь живет, интересно? Если тоже работники комбината, то, видимо, не простые работяги, а персонал рангом повыше.

Николай подошел к одному из этих домов, пройдя по бурой гниющей листве между деревьями. Здесь даже обнаружилась детская площадка, зажатая между гаражами-ракушками; правда, качели были сломаны, а песочница загажена собаками. Селиванов надеялся подняться по лестнице и посмотреть на комбинат с верхнего этажа, а если повезет и замок окажется открыт, то и с крыши. Но из этой затеи ничего не вышло во всех подъездах оказались кодовые замки, причем не сломанные. Окна первого этажа повсюду были забраны прочными железными решетками. Ну да, подумал Николай, в нормальном мире за решеткой сидят бандиты, у нас — честные граждане, прячущиеся от бандитов… За одной из таких решеток он увидел старуху, сидевшую у окна и смотревшую на улицу. Смотреть там, впрочем, было совершенно не на что, если не считать мусорных ящиков и мокрых голых деревьев за ними. Николай попытался улыбнуться старухе, но тут же понял, что это бессмысленно: ее взгляд был абсолютно безумен. Селиванов решил попытать счастья в следующем доме, но тот оказался чертовски похож на предыдущий. Во дворе тощая старуха с сиреневыми волосами и ярко накрашенными морщинистыми губами — этакая престарелая Мальвина — выгуливала на поводке жирного кота. Двое совсем мелких мальчишек — вероятно, еще дошкольников, хотя за ними никто не присматривал — запустили в большую мутную лужу несколько бумажных корабликов и теперь кидались по ним камнями. Они и не подумали прервать свое занятие, когда Николай проходил мимо, и ему пришлось уворачиваться от брызг. Возле мусорных баков громоздились раскуроченные останки пианино. Видно было, что инструмент громили с особенным остервенением.

У последнего подъезда Николаю вроде бы улыбнулась удача: едва он подергал дверь и убедился, что она тоже заперта, как изнутри послышались шаги, замок щелкнул, и дверь открылась. Николай мило улыбнулся выходившей во двор бабке в ужасном малиновом пальто и не менее ужасной кастрюлеобразной шляпке и попытался просочиться в дом за ее спиной, но бдительная бабка шагнула назад, грудью закрывая ему дорогу:

— Вы к кому?

— К Ивановым, — нагло сымпровизировал Николай, надеясь, что в подъезде отыщутся представители этой самой распространенной фамилии.

— Нет здесь никаких Ивановых, — отрезала бабка. На лице ее так и читалось членство в Совете ветеранов и еще полудюжине подобных организаций.

— Как нет? Это какой номер дома? — вопрос был вполне уместным, ибо и на этом, и на соседнем доме таблички тоже отсутствовали.

— Это какой надо номер дома, — непреклонно ответила старуха. — Документики ваши покажите, а потом спрашивайте.

— Что? — Николай даже рассмеялся от такой наглости. — А вы, собственно, кто, чтобы я показывал вам свои документы?

— Кто надо! — бабка захлопнула дверь у себя за спиной. — Шляются тут всякие в заграничных куртках возле режимного объекта… — как видно, ее представления о тактике и снаряжении шпионов восходили прямиком к выученной в детстве песенке про коричневую пуговку с нерусскими буквами. — Щас вот позвоню кому надо!

— Это сколько угодно, — разрешил Николай. Но вынужден был, тем не менее, отправиться прочь, не солоно хлебавши.

Упоминание о звонке, однако, заставило его вспомнить то, о чем он напрочь забыл из-за стычки с гопниками: кто-то звонил ему на мобильный! Неужели из мэрии все же откликнулись так быстро? И хорош же он, что не перезвонил сразу… Он вытащил на ходу телефон — на сей раз никаких подозрительных типов поблизости не было — и вывел на экран данные пропущенного звонка. Номер был незнакомый — не тот, по которому он сам звонил в мэрию. Хотя кто сказал, что они используют один на все случаи жизни… Но скорее это все же Светлана.

Он нажал кнопку звонка и поднес телефон к уху, но ничего не услышал. Ну так и есть — нет сигнала! На улице Ударников (и даже Дзержинского), значит, ловится, а здесь… В надежде, что связь станет лучше на открытом пространстве (хотя — не деревья же ей мешают?), он вновь вышел на внешний тротуар к дороге, за которой лежал комбинат. Действительно, на какой-то миг на экранчике появилась одна полоска, но, едва он нажал на кнопку, снова исчезла.

А может, это вовсе не плохое покрытие, подумал Николай. Может, там, за забором, работает специальная глушилка сотовой связи?

А что, с них вполне станется. Сам комбинат уже практически не работает, а глушилка таки да. И в этих домах, возможно, живут вовсе не инженеры, а какие-нибудь местные вертухаи. Или те и другие вперемешку, для облегчения присмотра вторых за первыми…

Так или иначе, сейчас Николай не мог даже вызвать такси, и ему ничего не оставалось, кроме как идти дальше вдоль забора. Довольно скоро он дошел до места, где забор заворачивал влево под тупым углом, но больше ничего не переменилось — серая бетонная стена слева оставалась совершенно одинаковой на всем своем протяжении, и даже никакие матерные надписи ее не разнообразили. Пресловутых дырок в заборе тоже не просматривалось. Николай был вынужден признать, что вряд ли его идея пройтись вокруг комбината принесет какие-нибудь интересные результаты. Жилые дома справа закончились, там тоже потянулась какая-то промзона, затем — полуразрушенные бараки, зиявшие выбитыми окнами. Селиванов вновь почувствовал себя неуютно; к счастью, в этом районе пока что никто не попадался ему навстречу. Вдобавок ко всему начал накрапывать мелкий дождь.