Николай присел рядом с ним, светя мобильником… и тут же выпрямился, кривясь от отвращения физического и морального. Ему в нос шибанул смешанный запах дешевого алкоголя и мочи. А на асфальте под боком упавшего сверкнули осколки бутылок внутри классической советской сетки-авоськи. Вот вам и «кровь».

Селиванов брезгливо переступил через пьяницу, убрал телефон и зашагал дальше. Впереди показался выход из туннеля. Поезд над головой, наконец, прошел. Но, едва его грохот стих, Николай различил другой шум — разносившийся по туннелю звук догонявшей его машины, скорее всего, автобуса или грузовика.

Ему тут же вспомнилось, как лежит алкаш. Если водитель не вывернет, то непременно переедет его чуть ниже пояса. Хотя — до сих пор же никто не переехал… Да, но тогда над пьяницей горела лампа. А теперь, в темноте, заметить его вовремя из машины почти невозможно. Особенно если водитель поленился включить фары, проезжая короткий по автомобильным меркам туннель.

«Ну и хрен с ним, так пьяному быдлу и надо!» — подумал Николай, делая еще один шаг вперед. А затем все-таки развернулся и бросился назад.

Он увидел пьяного и автомобиль одновременно. Большой самосвал с включенными габаритными огнями — но не фарами — стремительно надвигался из темноты. Времени оставалось, наверное, не больше секунды. Николай нырнул вперед и вниз, хватая алкаша за ноги, и резко дернул их назад; при этом он сам шлепнулся задницей на сырой асфальт тротуара. Самосвал промчался в считанных сантиметрах от него, обдав теплом и дизельной вонью. Шофер даже не сделал попытки отвернуть или затормозить а впрочем, он все равно бы не успел это сделать.

Николай проводил грузовик взглядом. Когда тот проезжал под следующей лампой, стало ясно, что его кузов заполнен мусором. Не иначе, машина направлялась на свалку. Какая-то картонка, сорванная потоком встречного воздуха, выскочила из кузова и шлепнулась на мостовую.

Спасенный что-то неразборчиво промычал. Николай понял, что до сих пор держится за его мокрые грязные брюки, и с отвращением поспешно разжал пальцы.

«Еще бы полсекунды — и я бы лишился рук, а то и головы, — подумал Селиванов, поднимаясь. — И все ради чего? Ради вот этой пьяной грязной свиньи, которая даже не вспомнит, что ее кто-то спас? Идиотские интеллигентские комплексы… Вот ведь, никогда не причислял себя к этой породе велеречивых неудачников, а туда же…»

Он брезгливо держал на весу собственные руки — очень хотелось немедленно вымыть их с мылом, и непременно горячей водой. Равно как и переодеть собственные брюки и трусы, промокшие сзади. Ни то, ни другое, очевидно, в ближайшее время было невозможно. Хорошо еще хоть, что он не приземлился в винную лужу или, тем более, на осколки…

Николай с ненавистью посмотрел на алкаша — теперь уже целиком лежавшего на тротуаре — и резко пнул его ногой под ребра. Тот снова замычал.

— С-скотина! Пьяная мразь! — Николай пнул его снова, еще сильнее. — Вставай, ублюдок! — еще удар. — Вставай, выродок! — удар. — Ты же (удар), гнида (удар), был человеком! Докажи, что еще можешь стоять на двух ногах! Хотя бы сопротивляйся, когда тебя бьют! Селиванов бил снова и снова, все больше распаляясь. Алкаш только мычал и даже не пытался прикрыться. — Быдло! Грязная тварь! Всю жизнь в дерьме живете и других туда же тащите! — Николай нанес последний удар и, наконец, остановился, переводя дух. Затем отвел взгляд от пьяного — и увидел, что на тротуаре с противоположной стороны кто-то стоит.

Какой-то долговязый тип в кожаной куртке и кепке. Его лицо при таком освещении различить было невозможно. Он ничего не говорил, никак не выражал своей реакции на происходящее — просто стоял и смотрел.

— Что уставился?! — рявкнул на него Николай, злостью заглушая стыд. — Иди на х…!

Долговязый так же молча повернулся и пошел дальше по туннелю в сторону улицы Жукова. Селиванов простоял еще несколько секунд, а потом торопливо зашагал в другую сторону.

Он чувствовал себя отвратительно. Ему было стыдно и за благородный порыв, чуть не стоивший ему жизни, и за последовавшую вспышку ярости, и за то, что его застали за этим. И даже за то, как он послал непрошеного наблюдателя. Вообще-то Селиванов крайне не любил мат, считая его атрибутом того самого быдла, и в обычной жизни не употреблял таких слов почти никогда, исключая соответствующие анекдоты в мужской компании. Даже для того, чтобы обратиться к постороннему человеку на «ты», ему требовалось сделать над собой усилие. «Что на меня нашло? — недоумевал Николай. — Я в этом городе меньше суток, а уже словно становлюсь… красноленинцем. Может, это и впрямь вредное влияние комбината? Какое-нибудь психотронное излучение? Да ну, бред, разумеется. Безграмотная фантастика для домохозяек за сорок.»

Выбравшись, наконец, из туннеля, Николай завертел головой в поисках какого-нибудь газончика с травой, о которую можно хоть как-то обтереть руки. Но никакой травы в пределах видимости не было — только асфальт и бетон. Справа тянулся бесконечный бетонный забор, слева — какие-то сараи или склады. Место выглядело абсолютно безжизненным, и Николай понял, что безнаказанно грабить и убивать можно не только в самом туннеле, но и на всем протяжении выходящей из него улицы.

Единственным признаком, что люди сюда все же забредают, служила размашистая неряшливая надпись «СМЕРТЬ ХАЧАМ И ЖИДАМ! СЛАВА РОССИИ! ZIG HAIL 14/88!» на заборе справа. Николай с усмешкой оценил уровень грамотности; слово «Россия», кстати, было изначально написано с одной «с», но потом не то сам писавший, не то его более просвещенный товарищ исхитрился кое-как втиснуть вторую. Снять, что ли, этот апофеоз русского патриотизма на мобильный? Нет, главный все равно не поставит к статье такую фотографию. Эти дуболомы в погонах ведь не видят разницы между цитирующим и автором цитаты, уже были прецеденты, когда журналистов привлекали за экстремизм за то, что они цитировали экстремистов, причем независимо от осуждающего контекста…

За неимением лучшего он на ходу вытащил двумя пальцами из кармана платок и, как мог тщательно, обтер руки. Некоторое время он нес испачканный платок в руке, надеясь увидеть если не урну, то хотя бы решетку водостока, но, так и не дождавшись ничего подобного, сунул платок в щель между каменными сараями. Вскоре он дошел до прохода слева, но тот, судя по всему, просто вел на территорию складов или гаражей. Но Николай помнил, что ему нужен второй левый поворот; тот обнаружился еще через несколько десятков метров и действительно куда больше походил на нормальную улицу (если не считать ужасного состояния асфальта, местами вспучившегося, а местами провалившегося; посередине одной такой ямы торчал, венчая бетонный колодец, канализационный люк, не огороженный никакими предупредительными знаками.). Эта улица — или, скорее, переулок — тоже оказался нежилым (все те же сараискладыгаражи слева и какой-то захламленный пустырь справа), но, изогнувшись коленом направо, вывел Николая на улицу Дзержинского.

Селиванову показалось, что теперь он провалился даже не в семидесятые-восьмидесятые, а прямиком в сороковые в город, где еще недавно шли бои (хотя, само собой, никакой фронт так далеко на восток не доходил со времен Колчака, если не Золотой Орды). Если пятиэтажки на улице Жукова выглядели просто уныло и обшарпанно, то здешние, более старой постройки, похоже, буквально все находились в аварийном состоянии. Облупившаяся штукатурка обнажала выщербленные кирпичи и трещины в стенах; некоторые окна были заклеены газетами или вовсе забиты фанерой, а кое-где и просто зияли черными дырами выбитых стекол; на ржавых кронштейнах висели одинокие фрагменты водосточных труб без начал и концов, с длинными бурыми потеками под ними… От некоторых домов, стоявших встык с еще обитаемыми, остались одни лишь остовы без крыш, и хмурое красноленинское небо проглядывало в провалы окон. Попадались и заваленные обломками пустыри на месте снесенных (а может, и рухнувших) зданий; груды обломков и мусора уже поросли травой, и расчищать их, похоже, никто не собирался. Мусор — пластиковые бутылки, рваные пакеты, обертки, окурки, осколки — в изобилии валялся не только среди развалин, но и повсюду: на тротуарах, на проезжей части, особенно много — прямо под окнами, на вытоптанных газончиках. Похоже, жители выкидывали его из окон, как в средние века, а не убирались здесь вообще никогда. Особенно поразил Селиванова один дом — его крайний левый подъезд был полностью снесен и превращен в руины, но в остальных, судя по занавескам на окнах и хламу на балконах, продолжали жить люди.

Этих людей он видел и на улице. Старухи на скамейке, при его приближении прекратившие разговор и злобно зыркавшие на него, пока он не прошел мимо; молодая (наверное) женщина с испитым лицом, катившая детскую коляску (младенец в коляске орал, но ей было все равно ее уши были заткнуты наушниками плеера); трое мальчишек лет десяти-одиннадцати, открыто, не таясь, курившие перед подъездом (у Николая мелькнула было мысль высказать им, что он об этом думает, но он вспомнил девчонку в автобусе и предпочел не связываться); толстый коротко стриженный мужик, весь в черном и с таким же черным и толстым бульдогом на поводке, самозабвенно гадившим посреди тротуара (когда пес закончил свое дело, хозяин неспешно повел его дальше, не выказав_; разумеется, ни малейшего намерения убрать за своим питомцем); трое подростков самого гопнического вида, лениво фланировавших прямо по проезжей части, где, впрочем, похоже, редко кто-нибудь ездил (Николай постарался не встречаться с ними взглядом); девка лет двадцати пяти, запросто присевшая справить малую нужду под стену трансформаторной будки (ошарашенный взгляд Селиванова она встретила без малейшего смущения — мол, ну да, а что?)… Затем впереди справа показалось двухэтажное здание с выбитыми стеклами — в прошлом, видимо, какой-то магазин — а перед ним притулился ларек, все еще функционировавший; к ларьку тянулась по тротуару длинная очередь, состоявшая преимущественно из мужчин.

Ларек, разумеется, оказался пивным — впрочем, там, кажется, продавали и более крепкие напитки. Осчастливленные красноленинцы отходили от него кто с полной (относительно) стеклянной кружкой, чтобы осушить ее тут же, кто с бутылками в сумке или сетке. Один зачем-то попросил, чтобы ему налили пива прямо в пластиковый пакет; он использовал два таких пакета, вложенные один в другой, в надежде, что так они не будут протекать. Надежда, однако, не оправдалась; мужик обреченно посмотрел на тонкую струйку, бегущую из угла пакета, матюгнулся и побежал по улице, пока вожделенная жидкость не вытекла полностью. Еще какой-то мужичонка, едва державшийся на ногах, пытался влезть в очередь; его отпихивали и материли. «Витек, я ж отдам, ты меня знаешь… — Да уж знаю, бля! Отъе…сь нах!» — услышал Николай, проходя мимо, и понял, что пьянчуга не просто хочет влезть без очереди, а клянчит у соседей деньги на выпивку. Селиванову пришлось сойти на проезжую часть, чтобы обойти всю эту угрюмо шевелившуюся, дурно пахнущую толпу. Но тут Витек или кто-то еще оттолкнул попрошайку особенно сильно и грубо, и тот вылетел на мостовую прямо перед носом Николая и попытался схватиться за него, чтобы сохранить равновесие. Селиванов еле успел отпрянуть.

— Муж-жик… — пробормотал, глядя на него, пьянчужка, каким-то чудом все же устояв на ногах. Из его разбитой ноздри текла кровь, а дефицит зубов во рту был куда серьезней, чем у Сашки. Николай брезгливо шагнул в сторону, пытаясь обойти алкаша, но тот вновь заступил ему дорогу.

— Нет, ты скажи, муж-жик…, — кровь закапала на видневшуюся в распахнутом вороте грязную тельняшку, — вот можно так жить?!

Селиванов вынужден был оттолкнуть его, чтобы пройти, и, хотя он сделал это не в полную силу, на сей раз мужичонка все же запнулся ногой об асфальт и повалился навзничь на мостовую. Николай поспешно обошел его и быстро зашагал дальше, буквально спиной чувствуя враждебные взгляды очереди. Враждебные не из-за попрошайки, которого они сами же шпыняли, а просто потому, что он был здесь со всей очевидностью чужим. Чужим, которому категорически не стоит привлекать к себе внимания. Как не стоит привлекать внимание стаи хищников, даже имея в кармане электрошокер. Впрочем, он был уверен, что стая не бросится на него — не покидать же из-за этого место в очереди. И все же он вновь пожалел, что не послушал предостережений старухи и ее внучки. В Харлеме, к примеру, было не так. Там тоже хватало мусора на улицах и попадались подозрительные подростки, но большинство негров — как и прочие нью-йоркцы — просто спешили по своим делам, а те, с кем Селиванов встречался взглядом, улыбались и говорили «Howdy!» незнакомому белому…

«Да, — сказал он себе, — не привлекать внимание и ни во что не вмешиваться. Пусть малолетние курильщики, проститутки, что угодно. Не относиться к ним, как к людям. Это уже не люди. Это стая. Джунгли. Тайга. Пустыня. Нам же не приходит в голову подходить ко льву в пустыне с увещеваниями: как вам не стыдно, вы такой большой и сильный, а целыми днями лежите и ничего не делаете, и вместо того, чтобы добывать пропитание самому, живете за счет супруги, отнимая у нее еду. И, кстати, убивать детей ее предыдущего мужа тоже нехорошо… Лев просто снесет увещевателю голову, а больше ничего не изменится. С его точки зрения он ведет себя не то что правильным, а единственно возможным образом… Вообще, конечно, забавно, что именно ко львам, ведущим себя столь отвратительно с точки зрения человеческой морали, люди относятся с таким пиететом. Считают их чуть ли не символами благородства и помещают на гордые гербы — чаще всего, впрочем, в тех странах, где львы отродясь не водились. Да и вообще примечательна человеческая симпатия к кошачьим. Люди и кошки — единственные живые существа на Земле, которые не просто убивают своих жертв, а делают это медленно, получая от этого удовольствие… Да. Однако львы живут у себя в саванне и никак на нас не влияют. Мы не мешаем львам пожирать детенышей себе подобных, но и не даем им право голоса. Львы не избирают нам президента и парламент…»