На тротуаре стояли мутные серые лужи, но пройти было, в принципе, можно. Состояние проезжей части улицы Ударников было куда хуже: Николай с содроганием увидел буквально в метре перед тем местом, где вчера припарковалась Светлана, натуральную яму с провалившимся асфальтом, в которую с двух сторон с туалетным журчанием стекали ручьи. А он тогда еще удивился, почему она не подъехала к дому вплотную… Да, похоже, без хорошего знания местности езда по этим улицам — особенно в темное время суток — превращается в русскую рулетку. И никакие навигаторы и карты о таком не предупредят.

Николай перешел пустынную в обе стороны улицу и зашагал в указанном старухой направлении, все еще раздумывая, ждать ли автобуса или все-таки позвонить и вызвать такси. Сомнения разрешились естественным образом он услышал позади шелест шин, натужное гудение мотора и дребезжание, и едва успел отпрыгнуть в сторону, чтобы не быть окаченным с ног до головы водой из-под колес раздолбанного автобуса — это был типичный советский «ЛиАЗ» со снятой крышкой моторного отсека спереди и большой цифрой 2 на картонке под стеклом возле задней двери. Цифра была нарисована ручкой от руки.

Несколько капель грязной воды все же попали на брюки и туфли Николая, но он не обратил на это внимания и припустил за автобусом, помня, что следующего придется ждать долго. Автобус подкатил к остановке (представлявшей собой прикрученную к фонарному столбу табличку без всякой будки с крышей и скамейкой) и с шипением открыл двери; никто не вошел — остановка была пуста — и не вышел, так что двери почти сразу же начали закрываться, и Николай едва успел вскочить на заднюю подножку.

В салоне, как он и предвидел накануне, воняло бензином и выхлопными газами. На заднем сиденье восседал здоровый бритоголовый амбал самого свирепого вида, похожий на вышибалу в портовом кабаке низшего разряда. Николай покосился на него не без опасения и, лишь разглядев рулон билетов у него на пузе, понял, что это кондуктор. «Это называется разрыв шаблона», — подумал Селиванов. Доселе, когда ему доводилось ездить в общественном транспорте с кондукторами, это неизменно оказывались женщины, хотя чаще тоже внушительных габаритов.

— Сколько? — спросил Селиванов, одной рукой хватаясь за поручень, а другой доставая кошелек.

— Десять, — процедил бритоголовый. Николай с опозданием вспомнил, что у него нет мелких купюр, а пятисотенную этот тип, конечно, не разменяет С трудом удерживая равновесие — автобус качало из стороны в сторону, словно корабль на хорошей волне — он кое-как наскреб нужную сумму монетами; кондуктор презрительно наблюдал за этими манипуляциями. Николай не особенно удивился, увидев татуировку на руке, протянувшей ему билет. Что ж — похоже, в таком месте, как это, кондуктору и впрямь приходилось исполнять функции вышибалы и охранника, особенно в вечернее время, и предыдущий опыт работы тут требовался специфический. Автобус был почти пуст — спереди, рядом с кабиной водителя, сидела какая-то старушка, а ближе к хвосту — две девочки лет, наверное, двенадцати, о чем-то оживленно щебетавшие между собой. Должно быть, подружки-одноклассницы, подумал Николай, опускаясь на сиденье позади них. Вот только почему они не в школе?

— … и тут он, типа, начинает меня лечить, что, бля, курить вредно. Ну я ему, бля: «Мужик! Иди на х…!» А он типа: ой бля, а ты его хоть видела? А я бля: мужик, если все х…, которые я видела, тебе на спину повесить, на ежа будешь похож!

Вторая девчонка довольно заржала в голос.

Николай оторопело уставился на них, думая, что, должно быть, со спины неверно оценил возраст. Затем встал и прошел вперед по проходу, чтобы взглянуть на них (в любом случае ему надо было выходить на следующей остановке). Нет, двенадцать, ну тринадцать самое большее. Они еще даже «Евгения Онегина» не проходили. Письмо Татьяны считается для них слишком взрослым… Как они вообще читают стихи, которые им задают учить в школе? Как пишут сочинения, если не могут связать двух слов без мата? А, впрочем, известно, как теперь пишутся сочинения и рефераты. Скачиваются из интернета. Хотя — с интернетом в Красноленинске сложно. Ну все равно, списывают откуда-нибудь. Если, конечно, вообще ходят в школу хоть изредка. В школу, где в туалетах торгуют наркотой, где тех, на кого укажет вожак, избивают до полусмерти (причем независимо от пола), а учителей открыто посылают на все те же буквы — исключая тех, что зарекомендовали себя как отмороженные садисты и тем заслужили ненавидящее уважение…

— Мужик, чо уставился? — это была вторая. — Снять хочешь?

Николай поспешно отвернулся и пошел дальше по проходу к передней двери. Автобус остановился, и он вышел. Ага, вон и здание химчистки на другой стороне улицы. Только там, похоже, все закрыто, на окнах опущены щиты. Но это неважно, химчистка ему не нужна. А рядом, за остановкой автобуса в противоположную сторону (эта таки имела будку с крашеной в синий цвет металлической задней стенкой и крышей) — киоск. Николай, оглядевшись по сторонам, торопливо перешел улицу… и понял, что торопился зря, и сходил с автобуса тоже.

Газетный киоск был сожжен. Кто-то выбил сбоку стекло и бросил нечто горящее внутрь. Судя по всему, произошло это уже довольно давно — дожди успели смыть копоть со стен, и лишь внутри все оставалось черным, хотя неубранные осколки по-прежнему блестели на асфальте. Николай мысленно выругался. Склероз, что ли, у старухи? Или она и впрямь не знала? Ей-то, небось, этот киоск без надобности, когда там она в последний раз в этом месте была… Вот жди теперь следующего автобуса невесть сколько… и еще он надеялся деньги в киоске разменять. Можно бы и в химчистке, но и она не работает. Что вообще работает в этом чертовом Красноленинске… В нормальном месте он бы просто снял несколько купюр через банкомат, но что-то подсказывало ему, что в этом городе банкомат придется искать долго. Николай сел на изрезанную скамейку на остановке (попутно заметив, что задняя стенка пробита в нескольких местах — это чем же так постарались, не так-то просто пробить железный лист?) и вытащил телефон, чтобы попробовать еще раз дозвониться в мэрию. Как ни странно, на сей раз ему это удалось со второй же попытки. Голос в трубке, правда, подозрительно напоминал тот, что он уже слышал, но на сей ему отвечали трезво и по делу, и Селиванов решил, что это случайное сходство или игра воображения. «Оставьте ваш телефон, вам перезвонят, когда Игнат Игнатович сможет вас принять», — пообещала трубка. «Когда» вместо «если» звучало обнадеживающе, но с другой стороны, как известно всем, кроме младенцев, в хитпараде человеческой лжи фраза «мы сами вам перезвоним» занимает почетное третье место после «все хорошо» и «все будет хорошо». Николай, тем не менее, продиктовал свой номер и еще раз напомнил, что не отнимет у мэра много времени — уверенный, впрочем, что все равно придется перезванивать самому.

Игнат Игнатович, хм… Редкое имя в наши дни, а в сочетании с таким же отчеством тем более. Вообще Селиванов категорически не понимал людей, которые называют детей своим собственным именем — это же ужасно неудобно! Вот зовет жена такого папы «Игнат!» — и как понять, обращается она к мужу или к сыну? То ли это патологическое отсутствие воображения, когда никакое имя, кроме собственного, не приходит в голову, то ли патологический же нарциссизм… Хотя это, конечно, претензии к отцу нынешнего мэра, а не к нему самому. Ладно, хоть какое-то продвижение. Николай пересчитал мелочь в кошельке — так и есть, на еще один автобусный билет не хватит. Вызвать все-таки такси, тем более что автобуса ждать неизвестно сколько? Но вон впереди еще какой-то магазин, и, кажется, работающий. Селиванов направился туда.

Магазин оказался овощным. Николай вошел и сразу же поморщился от запаха (и вида) гнилой капусты и сырой, облепленной землей картошки, лежавшей в грязных ящиках. Помимо обоняния и зрения, удар был нанесен и по его слуху: из невидимого динамика заливалась какая-то невыносимо пошлая попса. Николаю снова вспомнился Нью-Йорк, его продуктовые магазинчики с чистым, красиво разложенным по лоткам товаром. Впрочем, в московских супермаркетах в последние годы научились раскладывать не хуже. Но отличие Нью-Йорка в том, что там эти лотки летом по большей части располагаются не внутри магазина, а снаружи. Без всякой охраны. Подходи кто хочет, бери что хочет. А чтобы заплатить — надо зайти внутрь. И все заходят и платят. И сумки там не сдают, не заклеивают и не проверяют. Покупатель платит лишь за то, что предъявил на кассе сам. Расскажи о таком в Красноленинске — или не поверят, или будут ржать с чувством глубокого превосходства, повторяя, какие америкосы идиоты. Воры есть во всех странах, но, наверное, только в России вор убежден в своем моральном превосходстве над честными людьми…

Магазин был пуст, если не считать лежавшей на окне черно-белой беременной кошки и скучавшей за прилавком толстой продавщицы в несвежем халате, очевидно, исполнявшей также и функции кассира. Николай направился к последней.

— Пятьсот рублей не разменяете?

— Нет, — отрезала та, глядя на него, как на врага.

— Нет? — переспросил Николай, шокированный не столько отказом, сколько тоном. — Почему?

— По кочану. Здесь не банк.

— А где банк?

— И не справочное бюро.

— Вас никогда не учили не хамить покупателям? — разозлился Селиванов.

— Вы не покупатель, — нагло заявила бабища.

Это было, в принципе, верно — ничего покупать в этом гадючнике Николай точно не собирался. Тем не менее, кондовосоветская атмосфера заведения вызвала у него в памяти советскую же фразу:

— Дайте жалобную книгу!

— Не держим, — парировала продавщица.

— Вы обязаны!

— Ничего мы не обязаны. Это частный магазин, действующий согласно устава ЗАО «Василек».

Возможно, это был и блеф — Николай не был уверен, что говорит на сей счет Закон о защите прав потребителей — но препираться дальше он не стал.

— В таком случае, счастливого вам разорения и приятной безработицы, — произнес он, повернулся и вышел. Вслед ему донеслось что-то на тему «умный выискался». Частный бизнес по-русски, м-да. Надежда и опора демократии. Здесь так встречают каждого, у кого в кармане самая мелкая купюра — пятьсот рублей? Или только москвичей? Вспомнилось предостережение Светланы…

Выйдя из магазина, он вдруг услышал резкий гудок поезда, донесшийся откуда-то спереди, а затем различил и отдаленный перестук колес. Ага, значит, железная дорога уже рядом, а поворот на улицу, ведущую к комбинату, как раз под железнодорожным мостом. Точнее, нет, это второй поворот налево после моста… но суть в том, что отсюда он уже, пожалуй, скорее дойдет пешком.

Действительно, прошагав около километра, Селиванов вышел к развилке. Направо уходили серые обшарпанные пятиэтажки улицы Жукова (по крайней мере, скорее всего это была она, ибо таблички на ближайших домах отсутствовали), а прямо и слегка налево дорога уходила вниз и ныряла под мост. Причем это был не просто проезд под мостом, как ожидал Николай, а туннель, выход из которого не просматривался от входа. Проезжая часть и узкие полосы тротуаров скрывались в едва разгоняемом редкими лампами полумраке, и Селиванов понял, что это место и впрямь может быть опасным даже днем.

Но делать было нечего — раз уж он сюда пришел… Он расстегнул карман, в котором лежал шокер, и сунул руку внутрь, а затем двинулся в туннель.

В туннеле пахло затхлой сыростью, и с потолка капала вода; Николай брезгливо надвинул капюшон. Стоило ему углубиться на несколько метров, куда уже практически не проникал свет пасмурного дня, и над головой оглушительно загрохотало. Еще один поезд, теперь в другом направлении. Асфальт ощутимо завибрировал под ногами, а с потолка посыпался мелкий мусор — вероятно, бетонная крошка вперемешку с засохшей грязью. Когда здесь, интересно, в последний раз делали ремонт? Краем глаза Николай заметил в полутьме длинную извилистую трещину на стене справа. В самое широкое ее место можно было просунуть палец. Николай болезненно поморщился — грохот был такой, словно акустику туннеля специально рассчитывали, чтобы максимально оглушать прохожих — и ускорил шаг, желая выбраться из этого места как можно скорее. В тот же миг лампа на потолке впереди, должно быть, не выдержав вибрации, погасла прямо у него на глазах, погрузив секцию туннеля уже практически в полную тьму.

Поэтому тело он заметил лишь тогда, когда уже почти наступил на него.

Человек лежал на тротуаре, упираясь головой в стену туннеля, но его ноги свешивались на проезжую часть. Судя по одежде, это был мужчина — большего при таком освещении Николай разглядеть не мог. Селиванов сделал по инерции еще один шаг и остановился, глядя на неподвижное тело, не подававшее никаких признаков жизни.

— Эй, — окликнул он. В голову лезло идиотское «С вами все в порядке?» из американских фильмов, всегда адресуемое тем, с кем совершенно точно не все в порядке. Но Николай сделал над собой усилие и задал более осмысленный вопрос: — Вы меня слышите? Лежавший никак не прореагировал. Николай сделал еще шаг и почувствовал, как его ботинок отлипает от асфальта. Он посмотрел вниз, а затем поспешно вытащил мобильник и посветил.

Ну да — он стоял в какой-то луже. Во мраке казавшейся черной, но на самом деле бывшей темно-красной. Луже, натекшей из-под бока лежавшего.

«Черт…» — пробормотал Николай. Картина в его воображении нарисовалась предельно ясно: встреча на узком тротуаре в середине туннеля, где некуда деваться и бесполезно даже кричать (особенно если сверху вот так грохочет поезд), быстрый, без единого слова, удар ножом, затем грабители (ему почему-то казалось, что их было двое) обшаривают карманы жертвы, забирают бумажник и мобильник и спокойно уходят. Возможно, мимо в это время по другой стороне дороги проезжает машина, но водитель не обращает никакого внимания на возню на противоположном тротуаре и уж точно не останавливается.

Проклятье. Не хватало ему только впутаться в дело об убийстве, пусть даже и свидетелем… зря он не послушал старуху! Самое простое, конечно, просто взять и уйти, но кровь уже на подошвах его ботинок, они оставляют следы и сюда, под мост, дождь если и пойдет, но не проникнет. Шансов, что его найдут, конечно, совсем мало, но вот тогда уже простой потерей времени неприятности не ограничатся. А главное — пострадавший может быть еще жив.