— Что, и все? — осведомился Николай не без иронии. — Более поздних фото нет?

— В моем альбоме нет, — неубедительно соврала старуха. Это уж вы у самой Светочки спросите, если в гостях у нее будете… А я, пожалуй, пойду прилягу, устала я что-то. Вы чай-то пейте, если хотите.

Селиванов решил, что на сей раз воспользуется последним предложением. Его сонливость уже прошла. К тому же в доме, как он уже успел почувствовать, было отнюдь не жарко — недаром старуха куталась в теплый плед поверх кофты — и горячий чай был бы кстати.

Чайник оказался доисторическим — никаким не электрическим, а металлическим, пузатым, коричневым (какой дурак придумал красить чайники в такой цвет? чтобы дольше хранить тепло, чайник должен быть белым!), с длинным выгнутым носиком. А греть его надо было на плите, зажигая газ с помощью спички — Николай в последний раз делал это так давно, что добился успеха лишь с третьей попытки. На столе стояли сахарница и заварочный чайник, из-под крышки которого свисали на нитках бумажные хвостики чайных пакетиков, но ничего кроме; не без некоторого колебания — но все же решив, что «полный пансион» дает ему на это право — Николай обследовал кухонные шкафчики и извлек оттуда пакет с крошащимся печеньем; ничего лучше к чаю все равно не было.

Несколькими минутами позже, попивая чай с печеньем (оказавшимся на удивление безвкусным), Селиванов подумал, что знает, что находится на страницах, которые не захотела показывать ему старуха. Свадебные фотографии Светланы, разумеется. Почему-то бабка очень не хочет, чтобы он увидел единственного за три поколения мужчину в этой семье. Только из-за своей неприязни к «ироду»? Тогда зачем она вообще хранит эти фото? Если ей так дороги изображения ее ненаглядной Светочки, то могла бы просто отрезать ее жениха. А может, она так и сделала и теперь стесняется демонстрировать разрезанные карточки постороннему человеку? С которым, впрочем, и так уже пустилась в изрядные откровения… Да нет, скорее тут какая-то более осмысленная причина. Скажем, на самом деле муж Светланы вовсе не похож на описанного «обезьяна»… А на кого? Все-таки на громилу-уголовника? Может, его «колбасный бизнес» на самом деле заключался в рэкете, но в итоге не выдержал конкуренции с более крутой ментовской или ФСБшной крышей? А бабка не хочет, чтобы потенциальный столичный жених — а она, кажется, и в самом деле всерьез надеется на такую перспективу — испугался соперника и сбежал раньше времени?

Еще. Алевтина души не чает в своей внучке, а вот дочку явно недолюбливала. Такое бывает, когда женщина рожает от нелюбимого мужчины. Сильно нелюбимого. И Николай догадывался, кем мог быть этот мужчина. Перед войной — очевидно, той, что началась в 41, а не в 39 — Маше было три года, значит, она родилась не позже весны тридцать восьмого, а зачата, соответственно, в тридцать седьмом. Сразу после ареста своего деда, когда Алевтине явно было не до любовных шашней, тем паче что тогда нравы были строже. Значит, юная невинная девушка приходит к следователю НКВД умолять спасти ее отца… звучит почти как начало порнорассказа для любителей садомазо. Да, понятно, что он с нее потребовал. И вполне вероятно, что это действительно было в духе тех самых рассказов. Вкусы у этих озверевших от крови и всесилия — но и от страха стать следующими! — палачей могли быть весьма своеобразными… Алевтине еще повезло, что ее все-таки отпустили живой и не посадили. Но аборты при Сталине были запрещены. Как же — России, как обычно, не хватало пушечного мяса…

А сама Алевтина, выходит, вовсе не крестьянка, оказавшаяся в городе только потому, что город сам пришел в ее деревню — как Николай счел поначалу — а, напротив, дворянского рода, дочь белогвардейцев. Впрочем, воспитание — и от отца, ставшего красным командиром, наверное, даже более рьяным, чем те, кому не пришлось для этого предавать своих, и от матери, всю жизнь прожившей в страхе по подложным документам и избегавшей лишний раз сфотографироваться — она, очевидно, получила вполне советское.

Ну да ладно. Все это уже дела давно минувших дней.

Хотя муж Светланы — это день сегодняшний, но блестящему московскому журналисту Селиванову и его читателям совершенно не интересный. Николай прикинул план на завтра: с утра дозвониться в горадминистрацию и договориться об интервью, затем при свете дня осмотреть комбинат хотя бы снаружи, что бы там ни говорила Светлана про орды местной шпаны. Все-таки днем вряд ли там полный беспредел. Можно, конечно, объехать его на машине, но Николай не чурался ходить пешком, зная, что так можно заприметить интересные детали, которые на скорости не различишь. Хорошо бы только чертов дождь, наконец, кончился… кстати, а безопасно ли здесь вообще ходить под дождем? Если комбинат и впрямь выбрасывает в воздух какую-то дрянь… сейчас он, правда, вроде как практически не работает, но все же какая-то жизнь — или смерть? — там еще теплится… Лучше, пожалуй, натягивать капюшон поглубже (зонтов Селиванов терпеть не мог). А еще завтра должна позвонить Светлана, и если ей удастся договориться, с кем надо, в планах могут потребоваться коррективы…

Николай допил чай и, решив, что утро вечера мудренее, пошел в свою комнату. Не забыв завернуть вентиль баллона и погасить свет, как его и просили.

Утром, когда он уже проснулся, но еще валялся в постели, в его дверь постучали.

«Николай, — услышал он голос хозяйки, — вы будете завтракать?»

— Иду! — откликнулся Селиванов, подумав про себя, что полнопансионный сервис несколько навязчив, и от души понадеявшись, что завтрак не будет состоять все из того же печенья.

Действительно, Алевтина Федоровна испекла оладьи и выставила к ним крохотную вазочку с засахарившимся вареньем. Николай поспешно заглотил предложенное, обойдясь на сей раз без застольной беседы, и лишь спросил у старухи обещанный справочник, а заодно карту города, если таковая имеется. Хозяйка принесла ему тощую белую книжицу в потрепанной бумажной обложке, а насчет карты ответила, что таковой не имеется, но она может объяснить ему, как и куда добираться.

— И машину с GPS у вас тут, небось, тоже негде арендовать, — недовольно пробормотал Николай.

— С джипом «С»?

— Спутниковый навигатор… если по такой глухомани вообще базы данных существуют… — рассеянно пояснил Селиванов, листая справочник и не особо задумываясь, понимает ли его старуха. Телефоны местных властей отыскались, конечно, на первой же странице, а вот в разделе «Прокат» фигурировал только прокат бытовой техники, прокат велосипедов и, неожиданно, прокат свадебных платьев. О прокате автомобилей не было ни слова. Правда, справочник был напечатан чуть не десять лет назад, но учитывая, что с тех пор экономическая ситуация в привязанном к комбинату городе только ухудшалась…

— У нас, у кого машин нет, на автобусах ездят, — подтвердила его подозрения старуха. — Только они ходят редко и ломаются часто. Ну или на такси, кто богатый. Или пешком, когда недалеко, город-то маленький.

— А до комбината далеко?

— Да нет, недалече. Если напрямик по Коммунистической, то почти совсем рядом, но это через свалку идти, лучше не надо. Там бомжи живут, опасно. Только большой компанией если.

— У вас тут такие страшные бомжи? — усмехнулся Николай, привыкший к тому, что бомж — это жалкая, провонявшая мочой развалина, служащая безропотной жертвой для всех желающих — хоть шпаны, хоть милиции — но сама по себе представляющая опасность только в санитарно-гигиеническом плане.

— А бездомные собаки что, не страшные, особенно когда стаей? А человек — он пострашнее собаки будет. Вы знаете, чем эти бомжи питаются?

— Неужели московскими корреспондентами?

— Вы напрасно шутите, — поджала губы старуха. — Люди разное говорят. Трупы расчлененные и объеденные находили, это точно. А сколько еще тех, которых не нашли! У нас тут вообще люди часто пропадают.

— Да вы прикиньте, сколько их должно пропадать, чтобы прокормить хоть одного людоеда!

— Никто ж не говорит, что они только людей едят. На свалку со всего города отбросы свозят.

— Откуда у вас тут вообще бомжи? Я думал, это бедствие больших городов.

— Раньше многие из них на комбинате работали. Как работы не стало, квартиры свои продали или пропили, и куда им теперь деваться?

— Как это куда? В округе полно брошенных деревень. Заселяйся и живи, все лучше, чем на свалке.

— Нет, они работать на земле уже не могут. Это же комбинатские, они уже, почитай, и не люди…

— Мутанты, что ли? — хмыкнул Николай. А что, если это производство и впрямь такое вредное, может, не такой это и бред. Конечно, люди в первом поколении ни от какой отравы мутировать не могут, это бывает только в безграмотной фантастике, но сколько поколений уже живут и работают здесь?

— Никуда они со свалки не уйдут, пока там хоть какая-то еда есть, — подытожила старуха, проигнорировав его реплику.

— Ну ладно, уговорили, к бомжам-людоедам не пойду. («Хотя, возможно, и пригодилось бы для статьи, — подумал Николай про себя. — Наглядные, так сказать, последствия фактического закрытия комбината… Но к подобной публике действительно подход нужен, а я с быдлом на его языке общаться не умею.») А более приятные пути на комбинат есть?

— Это, как отсюда выйдете, пройдете полквартала до перекрестка в сторону центра…

— Центр — это куда?

— Вон туда, — показала старуха. — То есть сам центр левее, но улица так идет.

— А комбинат где?

— Там, — она махнула рукой под тупым углом к предыдущему направлению. — Его даже отсюда видно, вон видите труба торчит?

Николай подошел к окну и действительно различил вдали над плоскими крышами одинокую трубу, упиравшуюся в низкое, безнадежно-серое небо. Дождя, впрочем, не было, хотя он, похоже, мог пойти в любой момент.

— Так зачем же мне идти в другую сторону?

— Так вы дослушайте, что ж вы такой нетерпеливый! Там остановка второго автобуса. Он идет прямо на комбинат. Но только он большой крюк делает — по Маршала Жукова, по Свердлова, по Юровского, потом опять по Жукова…

— И зачем же так петлять?

— Специально так маршрут проложили, чтобы со всех кварталов рабочих на комбинат собирать. Сейчас эти автобусы почти пустыми ходят.

— А срезать как-нибудь можно?

— Ну, если перед первым поворотом на Жукова сойти, это где железнодорожный мост, и вот под этим мостом пройти и за ним второй поворот налево, то там дальше будет улица Дзержинского, и вот она прямо в комбинат упирается. Вашим шагом, наверное, минут десять всего идти. Но это вы не к главной проходной выйдете, это к забору только, а вдоль забора там еще направо, довольно далеко. И под мост тоже лучше не ходить, там не раз уже прохожих грабили…

— Ладно, я не столь уж беспомощен. У меня электрошокер есть.

— Ну, как знаете. А только на вашем месте я бы вообще от комбината подальше держалась. Нехорошее это место.

— Так ведь это ж мое задание — о нем написать!

— И что? Разве мало у нас людей об Америке писало, ни разу дальше Белоруссии не побывав?

— Я, кстати, в Америке как раз был, — заметил Николай. Даже в Гарлеме, который на самом деле Харлем. Далеко не такое страшное место, как здесь принято считать. Так что, полагаю, и тут слухи преувеличены.

— Вы, конечно, человек известный, из Москвы, и не нам вас учить, — обиделась старуха, — а только я здесь всю жизнь прожила, а вы только вчера приехали.

С этими словами она вышла из кухни. Николай хмыкнул, вновь открыл справочник на первой странице и вытащил мобильник.

Полчаса спустя он все еще тщетно нажимал кнопку повтора. Ничего похожего на пресс-службу в справочнике не обнаружилось, был только телефон приемной мэрии, и вот по этому-то телефону он названивал все это время, по большей части натыкаясь на «занято», но иногда — на длинные гудки, которые, однако, в итоге тоже сменялись короткими: трубку никто не брал, хотя рабочий день начался уже почти два часа назад. Наконец с очередной попытки в трубке щелкнуло, и недовольный женский голос сказал «Алё».

— Здравствуйте, — сказал Николай, мгновенно убрав из голоса раздражение. — Я Николай Селиванов, журналист из Москвы, — он назвал свою газету, известную всей стране. — Специально приехал в ваш город, чтобы написать о… трудностях («администраторы не любят слова „проблемы“, вспомнил он, ибо считают, что оно возлагает ответственность на них лично — „у тебя какие-то проблемы?“ — а „трудности“ — это явление внешнее и объективное»), которые испытывает Красноленинск в связи с… текущей социально-экономической ситуацией (интуиция внезапно подсказала ему, что напрямую комбинат пока лучше не упоминать). А также о том, какую помощь мог бы оказать городу федеральный центр, — добавил он со значением.

— И? — откликнулась трубка без энтузиазма.

— В связи с этим я хотел бы встретиться с главой городской администрации и взять у него короткое интервью.

— И? — повторил голос.

— Так я могу договориться о встрече?

— Я почем знаю? — ответили из трубки, и Николай, наконец, понял, что говорившая пьяна.

— Это мэрия? — растерянно переспросил он.

— Херия, — ответила его абонентка и повесила трубку. «Тьфу, дура пьяная, — подумал со злостью Селиванов. — Не могла сразу сказать, что не туда попал!» Он снова нажал «redial», и на сей раз его желание исполнилось: не успел он открыть рот, как тот же голос сразу послал его по наиболее популярному в России адресу.

«У них тут, небось, древняя шаговая АТС, — подумал Николай. — Контакт какой-нибудь залип… надо попозже перезвонить. А может, и номер поменялся, надо все-таки купить новый справочник… да и карту города заодно.»

— Алевтина Федоровна! — позвал он, выходя в коридор. — Где тут у вас поблизости книжный магазин?

— Был на улице Чекистов, но уж много лет как закрылся, отозвалась из своей комнаты старуха.

— Хмм… ну тогда газетный киоск?

— Напротив химчистки. На автобусе через одну остановку, только налево через дорогу надо перейти. Николай поблагодарил и пошел одеваться. Несколько телефонов из справочника он все же переписал на бумажку и сунул ее в карман (опыт подсказывал ему, что это надежнее, чем сразу забить их в память мобильника). Сообщив хозяйке, что уходит и, вероятно, до вечера, он вышел на улицу.