— Их — есть, — подтвердила Светлана. — Ох, все-таки идти мне надо. Николай, вот еще что — вы ведь сегодня никуда уже не собираетесь?

— Куда уж? Поздно уже. А для прогулок по городу погода не подходящая, да и смотреть тут у вас, как я понимаю, особо нечего… кроме все того же комбината.

— Вот-вот, и не надо, и не только из-за погоды. У нас, как стемнеет, опасно. А в районе комбината и днем лучше особо не появляться.

— В каком смысле?

— В прямом. У нас же половина мужского населения сидела, не в свой район зайти и то страшно, а уж по вам сразу видно, что вы не отсюда. Москвичей тут знаете как не любят…

— Погодите, — смекнул Селиванов, — вы хотите сказать, что на комбинате зэки работали? А после освобождения так тут и оседали?

— В том числе. Но та молодежь, что здесь выросла, еще хуже, совсем отмороженные… Ну ладно, до свиданья. Я вам завтра позвоню.

С этими словами она с какой-то чрезмерной поспешностью выпорхнула из кухни, и спустя считанные секунды Николай услышал, как хлопнула дверь. Под влиянием услышанного у него мелькнула мысль выйти и посмотреть, как она уедет, но он тут же сказал себе, что до машины два шага, и ничего с ней не случится.

— Чайку? — предложила старуха, словно желая разрядить атмосферу.

— Попозже. Сразу после еды пить вредно… я ведь могу вскипятить здесь чай, когда понадобится?

— Конечно. Только, уж пожалуйста, свет гасить не забывайте. И газ у баллона заворачивать. Проверяйте, чтоб хорошо закручен был.

— Само собой, — ему вдруг захотелось поддразнить старуху: — Интересно, а куда это Светлана так заторопилась? Она разве не одна живет?

— Одна! — заверила его старуха, но тут же смутилась, поняв, что врет неубедительно. — Ну то есть… не совсем одна… Она, вообще-то, в разводе…

— Так и что же? С новым, гм, кавалером, что ли, живет? осведомился Селиванов с журналистской бесцеремонностью.

— Да нет, со старым… с бывшим мужем, в смысле. Понимаете какое дело, они разъехаться никак не могут. Он ей квартиру оставлять не хочет, самому, говорит, тогда деваться некуда. А она не хочет делить, и правильно! С какой это стати ей теперь квартиру, от матери доставшуюся, из-за какого-то хмыря разменивать и невесть куда съезжать? Да и не съедешь еще… новое-то жилье в городе давно не строится, а старое разваливается… хоть населения все меньше, а все равно не хватает…

— И, стало быть, из-за того, что она не хочет делить с ним квартиру, она таки делит с ним квартиру, — констатировал Николай и, встретив недоуменный взгляд старухи, пояснил: — Это я так, играю смыслами. Это профессиональное.

— Вот вы бы, может, помогли-то ей, — заговорщицким тоном предложила Алевтина Федоровна. — Изобразили бы ее кавалера перед бывшим-то ее, может, у него совесть проснется, и он съедет наконец…

— А в драку не полезет? — усмехнулся Селиванов. — Он у нее тоже из бывших уголовников?

— Нет-нет, он не из этих, он образованный. Даже и не пьет почти. В девяностые бизнес свой делать пытался (Николай подумал, что это выражение довольно забавно звучит в устах старухи), колбасой торговал. Да только у него этот бизнес отняли. Сначала все проверками мучили, а потом сказали — или сам отдашь, или найдем, за что тебя посадить…

— И чем же этот честный непьющий бизнесмен так провинился перед супругой?

— А бабник он, — просто пояснила старуха. — Поначалу, когда он хоть деньги в дом носил, Светочка его, скрепя сердце, терпела, тем паче что сама без работы сидела тогда… он не внаглую, конечно — маскировался, ну да от умной женщины такое ведь не спрячешь… он каялся даже, говорил, что больше не будет… ну а потом, когда и бизнес его кончился, и он себе новую шалаву завел, тут уж Света не выдержала.

— И что ж он к любовнице жить не уйдет? — Николай продолжал усмехаться.

— Да вот, видать, не хочет она его к себе селить, — мстительно ответила бабка. — Или это он так врет, потому что еще надеется квартиру оттяпать… Девка-то, между прочим, в два раза его моложе, да только толку-то в том — страшна, как смертный грех, ни кожи, ни рожи. Света мне ее фото показывала — конопатая вся, рот как у жабы, волосы — мочалка… Да и он-то, по правде, не красавец — ростом вам по плечо, плешь во всю голову, да еще и сутулится, руки чуть не до колен свисают. Ну чистый обезьян. Чем он только этих девок берет, ума не приложу…

— Известно чем, — хмыкнул Николай. — Высокий уровень половых гормонов как раз такую внешность и формирует. Превращает в обезьяну во всех смыслах, это точно.

— А только вот, кроме как за этим делом, ни за чем он своим шалавам не нужен! Все равно опять в светину квартиру приползает. Ну, конечно, спит-то он там давно в другой комнате…

— Да уж, воображаю себе эту семейную идиллию. А чего вы Светлану к себе жить не позовете, раз у вас полдома пустует, а квартиранты, наверное, редкость?

— И этому ироду квартиру оставить? — возмутилась старуха. — А он там что хошь творить будет, новые замки врежет, и вообще потом не войдешь?

— А, — сообразил Николай. — так она так торопится, чтобы надолго его одного в квартире не оставлять? А сама почему замки не поменяет, когда он уходит к любовнице?

— Да вот все надеется, что по-хорошему уладить удастся… суда не хочет. Она в юридической консультации была, ей сказали, если он на раздел имущества подаст, то своего добьется…

— Погодите, если они уже развелись, то какой суд?

— Да то-то и оно, что официально еще не развелись, все не придумают, как им это все делить, хотя я уж ей говорю, тебе… — бабка вдруг оборвала себя и вернулась к прежней теме: — Но как муж и жена они давно уж не живут, это точно!

— Да верю, верю, — ответил Николай не без брезгливости, — мне-то какое дело…

Действительно, чего ради он полез в это чужое грязное белье? Чистая душой Светочка жила со своим распутным мужем de facto как проститутка, пуская его в постель за деньги, которые он зарабатывал… как, впрочем, поступают и миллионы других образцово порядочных женщин… потом мавр сделал свое дело… а распутник, выходит, благородно не пытается отсудить то, что ему положено по закону… он-то почему, интересно? Не из благородства же, в самом деле — тогда бы он просто съехал и оставил квартиру бывшей жене. Боится, что и впрямь при размене или продаже не сможет получить даже такое жилье? Но объяснение, что Светлана спешит домой, потому что боится оставлять мужа одного в квартире, в любом случае звучит неубедительно. В конце концов, на ту же замену замков нужны считанные минуты, уж наверное их можно найти, пока жена на работе… А, да какая разница. Надо думать о комбинате и редакционном задании, а не об этой чепухе.

— А давайте я вам фотографии покажу, какая Светочка в детстве была, — старуха поспешила прервать затянувшуюся паузу. — Она и сейчас красавица, но тогда была просто прелесть!

Николай хотел вежливо отказаться, но затем подумал, что делать ему сейчас все равно нечего, и выдержать традиционную — к счастью, уходящую в прошлое вместе с доцифровой эпохой — пытку гостя семейным фотоальбомом он в состоянии. Все-таки эти люди еще могут быть полезны в его расследовании… (он поймал себя на мысли, что уже думает об этом отсутствующем в справочниках комбинате как о теме расследования, а не просто скучной рутинной статьи).

— Я сейчас принесу, — поднялась с места Алевтина Федоровна. Николай отметил про себя, что в свою комнату, или где там хранится альбом, она его не пригласила. Это такое проявление чопорности, или она не хочет, чтобы он что-то там увидел? Хотя — что он там такое может увидеть… разве что икону в углу в сочетании с какой-нибудь почетной грамотной со сталинским профилем на стене…

Некоторое время спустя старуха вернулась, неся монументальный альбом в кожаном переплете, куда, должно быть, помещались фотографии нескольких поколений. Взяв его под мышку, она смахнула тряпкой крошки со стола, а затем примостилась на стул, который прежде занимала Светлана, и с торжественным видом перевернула обложку.

Николай и в самом деле увидел фотографию хорошенькой девочки лет шести, с косичкой и куклой на коленях, сидевшей, в свою очередь, на коленях у женщины в косынке, несколько напряженно смотревшей в объектив — но это никак не могла быть маленькая Светлана. Судя и по желтизне карточки, и по одежде запечатленных, снимок был сделан где-нибудь на полвека раньше.

— Это я с мамой, — подтвердила догадку Николая Алевтина Федоровна, касаясь желтоватым ногтем изображения девочки. — Вот увидите сейчас, как Светочка в детстве была на меня похожа. Сейчас и не подумаешь, а? Что с нами время делает…

«Да, да. А еще Волга впадает в Каспийское море», — неприязненно подумал Селиванов, не терпевший трюизмов. Старуха продемонстрировала еще несколько собственных фото, на которых постепенно превращалась из симпатичной девчушки в довольно-таки нескладного угловатого подростка и затем вновь в миловидную девушку, тыкая в каждое пальцем и комментируя: «это мы отдыхали в Евпатории… а это меня принимали в пионеры… а это лыжный поход с классом…» «Надеюсь, я не усну, пока она дойдет до внучки», — подумал Николай, и это был даже не сарказм — после сытного ужина его и в самом деле потянуло в сон. Вероятно, из-за этого он не сразу обратил внимание на некоторую странность — фотографии в альбоме шли не подряд, а с пропусками, словно часть фото вынули с их мест. Но в какой-то миг он сопоставил это обстоятельство с другим на снимках, помимо самой Алевтины, мелькали ее мать (редко — похоже, она не любила сниматься и вообще не фотографировалась одна), подруги, даже школьные учителя, но нигде — отец.

— А почему нет фото вашего отца? — спросил Николай, уже догадываясь, что услышит в ответ.

Старуха заколебалась, словно собираясь выдать версию типа «он нас бросил, и мама уничтожила все его фотографии», но затем все же решилась и произнесла, инстинктивно понизив голос:

— Он был офицер, герой Первой мировой войны. Участник Брусиловского прорыва. Был награжден Георгиевским крестом и именным оружием. Потом оказался на юге России, в Крыму с Врангелем. Но в двадцатом году перешел на сторону красных. Стал их агентом и оказал большие услуги советской разведке при подготовке штурма Перекопа…

— Переметнулся на сторону победителя, стало быть, — констатировал Николай, даже не пытаясь скрыть неприязнь. — И помог Фрунзе тысячами расстреливать и топить в баржах своих однополчан.

— Мама говорила, что отец очень переживал, когда узнал об этих казнях, — возразила старуха. — Он тоже верил, что Фрунзе сдержит обещание помиловать сдавшихся.

Но… время было такое. Ведь и сам Брусилов призвал служить новой власти. Служить России независимо от того, кто ею правит… Отец не мыслил себя без Родины.

— Угу. Так не мыслил, что пошел служить отморозкам, принесшим этой родине больше зла, чем любые внешние враги.

— Время было такое, — повторила Алевтина Федоровна. — Сейчас-то вам легко судить… И потом, он спасал не только себя, но и маму. Она была у белых сестрой милосердия, из дворянской семьи Рябининых… но отец выправил ей документы, что она из крестьян. Он у большевиков быстро в гору пошел, ему сам Фрунзе покровительствовал, не забывший его услуг. Но свои царские награды и старые фотографии он, конечно, все равно уничтожил на всякий случай. Только не помогло. В тридцать седьмом его взяли по доносу, что он белый офицер. Хотя ведь наверняка это в чекистских архивах и так было… Больше мы отца не видели. Только записку от него получили, где он каялся в своих преступлениях перед советской властью и просил нас от него отречься.

Ну и намекнуть сумел, кто на него показал. Владислав Кириллов, его друг и сослуживец… дядя Влад и тетя Люда, хорошо их помню… Но его-то самого еще раньше, чем отца, арестовали. А там на кого только не покажешь…

— И что же — вы отреклись? — это был практически и не вопрос — пустые страницы альбома служили красноречивым ответом.

— Мама отреклась, и все его вещи уничтожила, фото, уже советские, тоже. Сказала, что ради меня это делает, мне жить. А потом… покончила с собой.

Старуха достала платочек и промокнула уголок глаза. Николай сочувственно промолчал.

— А я молодая была, глупая, — продолжила Алевтина Федоровна. — Только-только шестнадцать исполнилось. Ходила к следователю хлопотать за отца. Он обещал помочь, а… — она со злостью махнула рукой и поспешно перевернула страницу. — Вот это Маша, дочка моя. Здесь ей три годика, за месяц до войны снимок. Светочка не в нее пошла, она, как видите, темненькая была…

Следующие несколько страниц занимали фотографии взрослеющей Маши и постепенно стареющей Алевтины. Николай обратил внимание, что эти мать и дочь, напротив, почти не фотографировались вместе. Кроме того, об отце Маши не было произнесено ни слова, причем на сей раз никаких пустых мест в альбоме не было. На тех фото, где Алевтине было где-то от тридцати до сорока, и впрямь можно было заметить ее сходство с нынешней Светланой, хотя в глаза оно не бросалось. После последнего снимка тридцать седьмого года, сделанного еще до гибели родителей, миловидная девушка с косой исчезла без следа — на следующей фотографии, снятой уже после войны, Алевтина носила короткую, почти мужскую стрижку, а черты лица утратили мягкую округлость, сделавшись резкими, отчасти даже грубыми. И вряд ли виной тому было лишь плохое питание военной и послевоенной поры. Это был облик женщины, словно преднамеренно отрицавшей свою женственность — и ее послевоенная манера одеваться, кстати, тоже наводила на такую мысль. Подобного стиля Алевтина придерживалась до конца шестидесятых, когда, наконец, начала оттаивать — а может, просто вовсе перестала следить за внешностью, отдавшись естественному течению времени.

Наконец появилось каноническое фото голого младенца, лежащего на пузе (Николай особенно ненавидел такие карточки и в свое время уничтожил свою, запечатлевшую его в таком виде) — первое изображение Светочки. Опять-таки без какого-либо визуального или словесного упоминания об отце. Старуха принялась с торжествующим видом демонстрировать детские фотографии внучки, которых оказалось больше, чем снимков ее родной дочери, сделанных за всю жизнь. Впрочем, Маша на страницах альбома тоже еще изредка мелькала, дурнея с каждой фотографией — и, по всей видимости, не только в силу естественных возрастных причин. Николай помнил, что говорила Светлана о вредности работы на комбинате, и все же, глядя на фотографии ее матери, не мог отделаться от ощущения, что эта женщина пила, и пила крепко. Наконец старуха добралась до «а это Светочка после защиты диплома» (это фото, в отличие от большинства предыдущих, было цветным, но вид у новоиспеченного инженера-гидролога был скорее замученный, чем радостный) и начала было переворачивать следующую страницу, но вдруг передумала и закрыла альбом.