Кепчатые подхватили Николая под мышки и подняли, затем забросили его руки себе на плечи. Стоять он по-прежнему не мог и бессильно повис между ними. Для тех, кто увидит это издали, если таковые найдутся, картинка будет до тошноты знакомой и обыденной — друзья транспортируют упившегося в стельку товарища… Взгляд Селиванова упал на оставшийся на столике мобильник. Васильчиков заметил это.

— Это поедет дальше, — любезно пояснил он. — С него даже сделают пару звонков голосом, похожим на ваш. В конце концов его найдут в совершенно другом городе в сотнях километров отсюда. Искать вас в Красноленинске не будет никто.

Николай подумал про разряженный аккумулятор — но, впрочем, едва ли это помешает их планам. Зарядят, как только понадобится. Васильчиков поднял его сумку и повесил себе на плечо — на старике она смотрелась немного комично — затем нахлобучил шляпу и первым вышел из купе. Не получив никакого предостерегающего знака, кепчатые потащили Николая следом.

Коридор был, разумеется, пуст, и Селиванов не сомневался, что насчет пустого вагона ему сказали правду. За окнами медленно проплыл одинокий фонарь. Они оказались в тамбуре как раз в тот момент, когда поезд остановился. Проводницы нигде не было. Васильчиков открыл дверь сам. Снаружи была холодная ночь, пустая и бескрайняя, как Россия.

Николая выволокли на безлюдный перрон, погруженный во мрак практически по всей длине, и потащили к лесенке, спускавшейся с конца платформы. Поскольку вагон был последним — теперь Николай понимал, что это не случайно — это не заняло много времени. Дождя не было, но в воздухе все равно чувствовалась какая-то вечная, не просыхающая сырость. За исключением пары фонарей у обоих концов платформы, нигде не было видно ни единого огня. Это был, очевидно, не город, а какой-то совсем мелкий полустанок; по другую сторону того, что в более солидном месте назвали бы привокзальной площадью, во мраке угадывались беленое здание типа сельмага (а может, и почты), под двускатной крышей и с единственным, ныне закрытом ставнями, окном на фасаде, слева от него высокий дощатый забор, справа — больше похожий на пустырь двор, где среди куч земли и мусора стоял старый грузовик, еще правее, через улицу — типично деревенские домики, также погруженные во тьму.

Николая поволокли налево, к дожидавшейся на краю «площади» машине. Это была светлая (насколько можно было понять в темноте) «Волга» с забрызганным грязью номером. Прежде, чем впихнуть его на заднее сиденье, кепчатые завели его по-прежнему бессильные руки за спину и защелкнули наручники. Один из них — Николай так и не понял, кто именно — не погнушался при этом снять с него часы.

— Здоров, командир, — весело обернулся к пленнику водитель. — Что ж ты на ночную работу меня вызвал, а сам уехал, не попрощавшись?

— И ты тоже… — устало произнес Николай, с отвращением глядя на довольно лыбящегося Сашку.

— Говорил ведь я тебе — не лезь в это дело, — ответил тот. — Говорил или нет? Ну а теперь уж извиняй. Хотел на комбинат — будет тебе комбинат. Мне что, работа привычная…

— Хреново тебе, видать, хозяева платят, — мстительно заметил Селиванов. — Все мне на жизнь плакался, сотенные выклянчивал.

— Ну а что ж? — не смутился Сашка. — Копеечка к копеечке, лишней никогда не бывает… а тебе по-любому уже не понадобится.

— Ладно, поехали, — распорядился Васильчиков, устроившись на правом переднем сиденье.

Машина проехала мимо покосившегося забора, миновала какое-то полуразрушенное двухэтажное здание и выскочила на пустынное ночное шоссе.

— До полуночи успеем? — спросил Васильчиков.

— Чо уж там не успеть, — ответил Сашка, выжимая газ. — Дорога свободная.

— Что, это обязательно делать в полночь? — подал голос Николай.

— Не обязательно, — ответил Васильчиков, — комбинат вообще-то круглосуточно работает, а иначе в лучшие годы у нас бы никакой пропускной способности не хватило… Но в полночь, в некотором роде, эффективнее всего.

— Так она же не сейчас, — усмехнулся Селиванов. — Два часа разницы с астрономическим временем, да еще поправка на точное значение долготы.

— А это не важно, — не смутился Васильчиков. — Важно, во что люди верят, а не что там на самом деле.

— Люди или ваши монстры?

— Я вам уже сказал, — ответил старик с неудовольствием, — я практик. Вопросы сакрального знания не в моей компетенции. Я действую согласно инструкциям.

Значит, не удастся выторговать даже лишние два часа жизни, понял Николай. Конечно, перед смертью не надышишься… но мало ли что может случиться за два часа? На самом деле он все еще не верил, что умрет этой ночью. Если бы его запихали в багажник обычные бандиты, те же байкеры из «Вервольфа», он бы, вероятно, был испуган сильнее. Но вся эта бредятина про столетия человеческих жертвоприношений как основу российской политики… в глубине души ему все еще казалось, что это не может быть всерьез. Что в конце вместо удара ритуальным ножом ему скажут «улыбнитесь — вас снимала скрытая камера» или что-то вроде этого. Он понимал, что это не так, но не мог поверить — и потому его не охватывала паника, лишающая способности мыслить рационально. Он чувствовал себя скорее как студент, столкнувшийся со сложной задачей на экзамене, чем как приговоренный к смерти. Надо найти способ вырваться. Обязан быть способ.

В его конечностях появилось покалывание, и это был хороший признак. Значит, действие отравы проходит.

Успеет ли оно пройти полностью до приезда на комбинат? Хоть бы что-нибудь случилось с машиной, которая так несется в темноте по отвратной, между прочим, российской дороге! Какая-нибудь доска с гвоздями была бы сейчас очень кстати. Или проблема вроде той, что случилась у Сашки в прошлый раз, когда он гнался за байкерами… или это тоже был спектакль? Вообще, та ли эта машина? Мало ли бывает светлых «Волг»… Хлопал ли Васильчиков дверью, когда садился? Николай не мог вспомнить. Сомнительно, конечно, чтобы у гэбни не было денег на приличный автопарк. У ментов — запросто, но не у «эсэсовцев». Почему они не используют нормальную иномарку, понятно — в такой дыре она привлекала бы внимание. Но вот внутренняя начинка даже у внешне раздолбанного советского драндулета, используемого их агентом, должна быть на высоте. Или все настолько разворовывается, что…?

Хорошо бы, конечно. С ворами всегда можно договориться. Они, само собой, постараются обмануть, но тут уже появляется поле для маневра. Однако Васильчиков даже не намекнул на такую возможность. Он, похоже, и в самом деле идейный, и это хуже всего… Впрочем, если судьбу Селиванова решили в Москве, то тут и коррупция не поможет. Побоятся.

Впрочем, если так, то что и кто в этой стране вообще сможет ему помочь? Даже если сейчас ему удастся сбежать — те, кто не в курсе, сочтут его рассказ бредом, а те, кто в курсе… Ладно. Проблемы надо решать по мере поступления. Каким образом он может вырваться? Он помнил крепкую хватку тех типов, что сидели сейчас слева и справа от него. Даже если он каким-то образом освободится от наручников… А может, зайти с другой стороны — каким-то образом сделать себя непригодным в качестве жертвы? Обещанные им ненависть и презрение Васильчикова, однако, не особо смутили. Готовность добровольно пойти на заклание, очевидно, хотя и желательна, но не критична.

А превратиться в типичное красноленинское быдло, которое Васильчиков назвал тухлятиной, он не сможет даже при желании. Хотя и желания спасать свою жизнь такой ценой он не испытывал. Да, собственно, это и не было бы спасением — ведь это был бы уже не он. Конечно, если бы можно было потом обратно… но это все пустые мечты. Что еще? Как-то повредить себе физически? В худших традициях низкопробной фэнтези, ага — где девственницу, предназначенную в жертву, спасают, лишая девственности. Героиням подобного убожества почему-то никогда не приходит в голову, что для спасения в этом случае совсем не обязательно ждать Прекрасного Рыцаря лишить себя девственности можно и пальцем… Но, понятно, к мужчинам это неприменимо, да и вообще в том ритуале, что поставлен на поток на комбинате, девственность никакой роли не играет… как, вероятно, и любые ушибы-переломы — уж такого у людей, прошедших через российско-советские застенки, хватало… Удариться головой? Нужно ли, чтобы жертва была в сознании? Если нужно, его просто приведут в чувство… Николай осторожно, чтобы не привлечь внимание охранников, пытался напрягать мышцы то рук, то ног. Его сердце билось, наверное, под сто ударов в минуту, разгоняя по телу насыщенную адреналином кровь, и это было хорошо. Собственно, для таких случаев все эти физиологические механизмы реакции на опасность и существуют… Интересно, а как монстрам этот адреналиновый привкус, не портит аппетит? Когда-то Селиванов читал статью, где утверждалось, что есть мясо скота, испытывавшего стресс перед убоем, вредно как раз по этой причине… Но эти твари — если только они и впрямь существуют — не люди, им, возможно, в этом-то и самый смак, иначе жертв убивали бы в бессознательном состоянии…

Наконец он понял, что конечности вновь ему повинуются.

За окнами была сплошная тьма без каких-либо признаков жилья; и слева, и справа тянулся лес. Или, может быть, только узкая лесополоса, но все равно…

— Мне надо в туалет, — громко заявил Николай.

— Потерпишь, — буркнул тот конвоир, что справа.

— И не подумаю, — огрызнулся Селиванов. — Чего это ради мне терпеть? Если не остановите, обоссу вам тут все сиденье. И вам тоже придется в этом сидеть.

Конечно, его хитрость шита даже не белыми, а фосфоресцирующими нитками, и если они его выведут, то будут готовы, плюс он никогда не занимался единоборствами, а эти типы наверняка тренированные, но все же — один шанс из тысячи лучше, чем ни одного. На его стороне то, что они не хотят убивать его здесь и сейчас, а хотят сделать это «по правилам». Если ему освободят руки, хотя бы одну руку… одного — головой в нос со всей силы, это больно, он на несколько секунд будет выведен из строя, тут же падать на землю, перекатываться на спину и двумя ногами второму по голеням, там, где кость не прикрыта мышцами… а если его будут держать сзади, то опять же резко ударить головой назад, если хватка не ослабнет — повисая на нем, двумя ногами в грудь или в живот второго, потом бросить первого через себя… а если они не побрезгуют сами расстегивать ему штаны и все такое, тогда — коленом в морду…

— Николай Анатольевич, ну вы же интеллигентный человек, — с укором произнес Васильчиков. — Ведите себя с достоинством. Знаете, по-моему, академик Лихачев говорил, что нельзя притвориться интеллигентом… так вот вообще он был неправ, в обычных условиях — очень даже можно. Но вот достойное поведение перед лицом смерти — это действительно не подделаешь…

Угу, подумал Николай, на это вы нас вечно и ловите. Вы же интеллигент, вы же патриот, вы же здравомыслящий человек, вы же не хотите, чтобы пострадали другие… А вот хер вам, суки! Я не буду играть по вашим правилам, если эти правила нужны для того, чтобы отправить меня на смерть. Именно потому, что я здравомыслящий человек, я буду сражаться за свою единственную неповторимую жизнь зубами и когтями!

— Угу, Лихачев, — осклабился он. — Как это вы его на комбинат не отправили, а? Он ведь уже был в ваших руках.

— Ну, как говорится, нельзя все ломать, надо же на чем-то, в некотором роде, и сидеть… Но неужели вы всерьез верите, что вам удастся вырваться и сбежать? К чему эти лишние хлопоты и… болезненные ощущения?

— Но мне действительно надо в туалет, — буркнул Николай и понял, что это не такая уж неправда.

— Потерпите, осталось всего ничего. Вы сможете сделать это в разделочном цеху.

— Что, прямо в цеху? — криво усмехнулся Селиванов. — На глазах у этих ваших… рабочих?

— А им к такому не привыкать, — спокойно ответил Васильчиков. — Из тех, кого туда доставляют, многие… в некотором роде…

В свете фар появился знак — длинный белый прямоугольник с черными буквами КРАСНОЛЕНИНСК. Проклятье, неужели уже…

Городские улицы в этот поздний час тоже были пусты, и Сашка гнал, почти не снижая скорости, но все же остановился на красный. Николай различил слева длинный бетонный забор вдоль путей и проезд в нем, а справа — улицу, на которую машина свернула полминуты спустя. Тусклая лампочка освещала табличку на углу: «Ул. Мучеников».

— Так вот почему эта улица так называется, — пробормотал Николай.

— Да, именно по ней всегда доставляли… прибывших на комбинат, — подтвердил Васильчиков. — По крайней мере, с тех пор, как построили железную дорогу. Хотя, кажется, и до этого тоже.

Снова начал накрапывать дождь. Сашка включил «дворники». Нассать тебе и впрямь на сиденье, с ненавистью подумал Николай, и нюхай потом, тварь. Но… он и впрямь был для этого слишком хорошо воспитан. Даже такая месть не была ему доступна.

Машина остановилась перед глухими стальными воротами, которые почти сразу же открылись. Видеокамера, да. Хотя — много ли она видит в темноте? Лишь силуэт машины… А впрочем — если бы вместо ожидаемой «Волги» внутрь попыталась въехать какая-то другая, ее пассажиров, наверное, тоже бы охотно приняли. «Попасть во внутренний круг несложно…»

Машина въехала внутрь и остановилась в каком-то ангаре, тускло освещенном люминесцентными трубками под потолком. Здесь же, очевидно, разгружались грузовики, но сейчас здесь было пусто.

— Пойду накладную отмечу, — сказал Сашка, выбираясь наружу.

Васильчиков обернулся назад:

— Собственно, здесь мы с вами простимся, Николай Анатольевич. Сопровождать вас в средний круг у меня нет необходимости. Вообще-то я и досюда никого раньше не провожал, это разве что в нынешние времена могу себе позволить… Мне искренне жаль, что мы расстаемся при таких обстоятельствах, но это было, в некотором роде, неизбежно…

— Что там? — не выдержал Николай. — Как это будет?

— Ну… не думаю, что вам нужно знать подробности…

— Как будто я их скоро не узнаю!

— Просто к чему раньше времени… Ну хорошо, если вы настаиваете: насколько мне известно, там в центре пятиугольный алтарь из черного мрамора, отделанный золотом. Жертву распинают на золотой пентаграмме, отсекают конечности, а затем голову. И лишь потом — а не сразу, как делали ацтеки — вскрывают грудную клетку и вырывают сердце. Это обеспечивает максимальную отдачу крови.