— Вечный циклон?
— Да. И неработоспособность техники вблизи самой точки. На периферии — сложной электроники, а в центре, говорят, даже и самый простой мотор работать не будет. Умники наши, из тех, что про эгрегоры рассуждать горазды, называют это электромагнитной аномалией, вызванной проколом между измерениями, а мне кажется, что просто не любят Высшие все эти штуки. Я их, признаться, по-стариковски могу понять — сам грешным делом все эти новомодные машинки недолюбливаю… вроде как и удобнее с ними, а не понимаю я их, и никогда не знаешь, чего от них ждать и что потом с этим делать. А они, Высшие в смысле, уж куда старше меня, для них не то что компьютер — и паровая машина что-то немыслимое…
— И во внутреннем круге у вас, стало быть, бойня?
— Вообще-то мы предпочитаем термин «алтарь». Который, собственно, не только благозвучнее, но и точнее. Ведь тут не просто, некоторым образом, тюк и все — тут ритуал соблюсти надо…
— Тяжело вам, наверное, убивать столько людей без всякой механизации, да еще и с соблюдением ритуала, — издевательски посочувствовал Николай.
— Ну, при нынешних объемах-то нет, а вот в прежние времена, когда сырье ежедневно поступало со всей страны вагонами…
— Сырье. Люди, которых вы убиваете, для вас сырье.
— Ну, — смутился Васильчиков, — я понимаю, что вам такие слова слышать неприятно, но это, в некотором роде, профессиональный жаргон… Раз уж комбинат включен в систему народного хозяйства, то и терминология выработалась соответствующая…
— Но всех же не могли везти сюда? Как же погибшие в лагерях, расстрелянные на полигонах, те же солдаты, брошенные на минные поля?
— Ну, разумеется, не всех, Николай Анатольевич, это было, к сожалению, технически невозможно… Потому и возник этот разнобой, когда по косвенным демографическим оценкам времен перестройки получалось, что при советской власти были уничтожены десятки миллионов человек, а когда открыли архивы КГБ — ну, не все, разумеется, архивы — там выходило, что общее число расстрелянных и погибших в лагерях на порядок меньше… Где остальные? А вот где. Понятно, что до эпохи железных дорог и… некоторых конвейерных усовершенствований такие объемы были невозможны… Зато и, в некотором роде, результат…
Николай попытался представить себе этот конвейер смерти — и не смог. Как обычно, психика воспринимала подобные цифры как что-то абстрактное. «Убийство одного — трагедия, убийство миллионов — статистика…»
— Значит, все это… кровопролитие происходит во внутреннем круге? — сказал он. — А чем тогда занимаются в среднем?
— Средний круг — это разделочные цеха… ох, простите, Николай Анатольевич, опять из меня профессиональный жаргон лезет. На самом деле там никого не разделывают. Просто… изымают, сортируют и приводят в товарный вид личные вещи… поступающих. Точнее, раньше приводили. В те годы сплошного дефицита одежда, обувь и все прочее, не достигшее высокой степени изношенности, снова направлялись в торговую сеть, что было, в общем, неплохим подспорьем для слабой легкой промышленности…
— Так вот что везли на станцию в фанерных ящиках.
— Да, побочная продукция комбината… Но в наше время это признано, в некотором роде, нецелесообразным. Спрос на ношеные вещи слишком упал.
— Но пустые ящики на станцию по-прежнему возят. Чтобы тут же отправить их на свалку.
— В самом деле? Не знал, Николай Анатольевич, честно признаюсь, не знал. Хотя это, в некотором роде, не моя компетенция…
— И все работники среднего круга, конечно, знали, чем они занимаются.
— Ну, как уж тут не знать.
— И весь город… весь город, выстроенный исключительно для обеспечения предприятия по массовому убийству людей… сколько из них в курсе?
— Да почитай что все, Николай Анатольевич. Тут вы верно заметили, что при столь массовом производстве сохранить все в тайне невозможно… тем более за четыре-то с лишним века… Не все, конечно, прямо уж во всех подробностях знают, но кто не видел — тот слышал, кто не слышал — тот догадывается, а кто уж совсем ничего не знает — тот, значит, и не желает знать. Живет, закрыв глаза и заткнув уши и думать себе запрещая, лишь бы только случайно правду не открыть. Все эти отговорки, мол, нас обманывали, от нас скрывали — они всегда, в некотором роде, в пользу бедных.
В этой констатации Николай увидел шанс для себя.
— Хорошо, — сказал он. — В таком случае, почему бы нам не разойтись с миром? Я не буду ничего писать. Все равно это никто не опубликует. Даже в таблоидах такое сочтут бредом сумасшедшего. А то, что лично я буду знать тайну, которую и так знает целый город, вряд ли что-то изменит.
— Боюсь, Николай Анатольевич, дело здесь не только в сохранении тайны. Вы нужны нам… лично вы. Ситуация с… новыми поступлениями, как вы знаете, сейчас крайне тяжелая. Конечно, всегда можно нахватать, в некотором роде, материал прямо на улицах Красноленинска, но вы же понимаете, что это за публика. Это даже не осетрина второй свежести, и кормить Высших такой, откровенно говоря, тухлятиной не просто малополезно, а как бы даже и не принесло обратный эффект… Иное дело человек умный, талантливый, принципиальный, смелый и вообще наделенный всякими достоинствами…
— И к тому же пишущий неудобные для власти вещи, — мрачно закончил Николай. — Так это все была ловушка? Меня сюда заманили? Отсутствие номеров в гостинице… Светлана тоже участвовала в вашей спецоперации? И… мой главред тоже?
— Без комментариев, — улыбнулся Васильчиков.
— Чего уж теперь-то скромничать? — огрызнулся Селиванов. — Вы же все равно собираетесь меня убить?
— А вы хотите, чтобы все было, как в пошлых американских боевиках? Прежде, чем убить героя, злодей должен рассказать ему все свои тайны? Хотя я, разумеется, злодеем себя не считаю и уже объяснил вам, ради чего делаю то, что делаю… Впрочем, хорошо, но я ведь, по правде говоря, и в самом деле занимаю не самую высокую позицию. Что там в Москве решают и кто там на кого работает — это не моего ума дело. Я, в некотором роде, командовал парадом только здесь, в Красноленинске, во исполнение полученной мною сверху директивы… И, если вас это утешит, Светлана Алексеевна получала некоторые указания, но общего плана и конечной цели не знала. Догадываться, конечно, могла, но за это я уже не ответственный… С ней у нас, кстати, небольшой прокол вышел. Я, грешным делом, надеялся, что вы ей ребенка сделаете… хотелось все-таки сохранить ваши гены в русском генофонде…
— В качестве элитной породы мясного скота, да?
— Меня не поставили вовремя в известность о ваших, в некотором роде, асексуальных взглядах, — продолжал Васильчиков, игнорируя реплику Николая. — Не доглядели московские…
— Не в некотором, а в самом буквальном роде! — вновь огрызнулся Селиванов. — Хотя бы этого вы не получите. Мои несуществующие дети вам не достанутся. Упоминание о детях, однако, навело его на новую мысль, и он спросил:
— А Женя? Его действительно похитили? Или эта… несостоявшаяся артистка просто разыграла спектакль, чтобы имитировать мой отъезд из города?
— Женя, — произнес Васильчиков с видимым удовольствием, — очень способный мальчик. Подменить бутылку — это была, между прочим, его идея… правда, тут он несколько просчитался. Убивать отца он не хотел и полагал, что жертвой станет только любовница оного. Но тут уж покойный Михаил Константинович сам виноват: не нужно было столь упорно создавать у сына впечатление, что он сам не пьет ничего крепче пива. Лицемерие, оно до добра не доводит… Ну а что касается исчезновения Жени, то в некотором роде это, конечно, был спектакль, но главную роль в нем сыграл опять же он сам. Мы не могли полагаться на актерские таланты Светланы Алексеевны, тем более что возникли, признаюсь, некоторые сомнения в ее лояльности… поэтому в то, что он ей рассказал по телефону, она сама свято верила. И, собственно, до сих пор верит.
— И что вы сделаете с ним теперь? — мрачно спросил Николай. — Убьете? Тоже скормите вашим потусторонним монстрам?
— Нет, зачем же? Вы уж какими-то совсем чудовищами нас считаете… Мальчик оказал нам услугу, и даже не одну, и заслужил обещанную ему награду. Он мечтает уехать в Америку, вы ведь знаете? А тут в ближайшем детском доме как раз случилось пренеприятное происшествие. Там был один двенадцатилетний мальчик, Игорек, которого хотели усыновить супруги из Алабамы. Лично они с ним еще не встречались, только обменивались письмами, но процесс развивался, в общем, успешно, и скоро они должны уже приехать, чтобы сперва провести с ним несколько дней здесь, а потом, если все будет в порядке, увезти к себе. Но, к сожалению, сегодня утром Игорька убили прямо в детдоме… забили до смерти. Вероятно, другие завистливые сироты, которым он рассказывал, что скоро уедет в Америку. Сами понимаете, такой скандал никому не нужен, тем более что он приобрел бы уже и международный оттенок… Поэтому Игорька похоронят, точнее, кремируют под видом Жени Косоротова, убитого неизвестными похитителями… скорее всего, связанными с алкогольной торговлей, которой мешал его отец… ну а Женя под видом Игорька уедет в страну своей мечты. Не сомневаюсь, что у него получится сыграть еще одну роль… легендой его уже снабдили, и даже внешнее сходство есть…
— И все это — от вашей большой доброты? — усмехнулся Николай.
— Ну а почему бы не дать ребенку воплотить свою мечту? Тем более, такому талантливому ребенку. Он вырастет, окончит какой-нибудь престижный университет Лиги Плюща, займет видное положение в американском обществе, в политике или бизнесе. При его способностях я в этом не сомневаюсь. Вот тут-то и настанет время напомнить ему, что у человека, въехавшего в США по подложным документам, могут возникнуть, в некотором роде, проблемы… да плюс еще двойное убийство, пусть и совершенное в несовершеннолетнем возрасте…
— Какие же вы сволочи! — с чувством сказал Селиванов.
— Понимаю ваши чувства, — не обиделся Васильчиков, — но это, в некотором роде, политика. Она всегда делается такими методами, таков уж наш мир.
С этим Николай мог бы поспорить, но понимал, что это бесполезно.
— А Светлана? — спросил он. — Что вы с ней сделаете? Насколько я понимаю, на самом деле никаких ее отпечатков на бутылке нет?
— Ну, есть или нет — это, в общем, будет зависеть от ее поведения… Если она усвоила урок насчет лояльности, то и к ней, в общем, претензий не будет. Подержат в СИЗО, пока Женя не уедет за границу, чтобы уж наверняка никаких помех, и выпустят.
— И она никогда не узнает, что на самом деле он жив.
— Разумеется. Но ведь оно и к лучшему, вам не кажется? Пусть лучше она будет считать своего сына невинной жертвой, чем убийцей.
— Она сказала, что не переживет его смерти.
— Ну… — Васильчиков развел руками с видом «я сделал все, что мог».
— Неужели вы надеялись, что весь этот рассказ заставит меня пойти на заклание добровольно? — воскликнул Николай, глядя на него, как на какое-то уродливое насекомое-мутанта. — Я обещаю вам всю ненависть и презрение, на какие только способен. Ваши монстры мною подавятся.
— Распоряжаться вашими чувствами я, конечно, не могу, сокрушенно покачал головой старик, — но напрасно вы так, Николай Анатольевич, право слово, напрасно. Жертва, так или иначе, будет принесена, но добровольная жертва ценнее. Если вы внесете больший вклад, то меньший потребуется от других. То есть тем самым вы спасете чью-то жизнь, возможно, даже не одну…
— Этой демагогией вы меня больше не разведете. Одну жизнь сегодня я уже пожалел… Тем более, вам в свое время и миллионов было мало, не будете никого вы щадить из-за одного человека.
— Ну, в некотором роде… — смущенно пробормотал Васильчиков, — хотя, конечно, на безрыбье… Но, с другой стороны, сейчас и задачи стоят менее грандиозные, чем тогда. О мировой войне речь не идет, по крайней мере — пока.
— Неужели вы не понимаете, как это все бессмысленно?! воскликнул Николай, вновь глядя на Васильчикова, как на мыслящее существо. — Даже если предположить, что это не природная аномалия, что эти ваши потусторонние кровопийцы действительно существуют и вознаграждают за жертвы… зачем? Что такое эти ваши величие и слава? Вы убиваете людей, чтобы заполучить еще больше территорий, хотя и с имеющимися-то справиться не в состоянии — чтобы вместе с этими территориями получить больше подданных — чтобы было кого приносить в жертву чтобы получить еще больше территорий? Кому и на кой черт это надо?! Монстрам — понятно, но вам… нам… России, о которой вы якобы печетесь… народу русскому это на кой?!
— Это вам, Николай Анатольевич, у народа спросить бы следовало, — серьезно ответил Васильчиков, — прежде чем за него решать. Народ-то, в отличие от вас, на эти жертвы готов, и все эти столетия на них идет. Пусть не зная конкретного механизма, но идет ведь. И в массе своей чтит тех, кого люди ваших взглядов, не уставая, проклинают, и наоборот. Значит — нужно это ему. Значит таков его выбор. А мы — лишь проводники его воли.
— Знаете, я вообще не поклонник Фройда, — сказал Селиванов, — но он считал, что склонность к гигантизму имеют те, кто комплексует из-за собственных проблем в половой сфере. Так вот впечатление, что Россия — это страна импотентов. Не только в медицинском смысле.
— Узнаю хлесткий стиль журналиста Селиванова, — улыбнулся Васильчиков, — но, к сожалению, нам придется прервать дискуссию. Сейчас будет станция.
Поезд замедлял ход. Вновь без стука открылась дверь, и в купе вошли двое долговязых типов в одинаковых кепках. Они определенно не были братьями, и все же чрезвычайно походили друг на друга.
— На всякий случай хочу предупредить, что кричать смысла нет, — сказал Васильчиков. — Во-первых, в вагоне нет никого, кроме нас. А во-вторых, даже если бы вас кто-то и услышал, вы ведь не думаете, что он вам поможет?
— Да уж, — скривился Николай, — реакция на крик «Помогите!» в России — это запереться на все замки, забиться в угол и молиться, чтобы пронесло.
— Что, в общем, не лишено оснований, — заметил Васильчиков не столь благодушным тоном, — ибо может и не пронести. Не думаю, что нам кто-то попытается мешать, но если вы вдруг привлечете чье-то внимание, нам придется взять с собой и его… вы ведь этого не хотите?