— А останки потом идут в столовую комбината? — нашел в себе силы усмехнуться Николай. — Или сразу в ларьки с шаурмой?

— Нет, что вы, Николай Анатольевич, — обиделся Васильчиков, — мы же не людоеды! Это вы уж совсем напраслину возводите. По правде говоря, я не знаю, как жрецы утилизуют останки. Я уже говорил, это, в некотором роде, не моя компетенция…

— Вы что, действительно сами никогда не были во внутреннем круге?

— Ни я и никто, кого вы встречали, — строго ответил старик. — Никто, попавший во внутренний круг, уже не может выйти оттуда — вне зависимости от того, в каком качестве он вошел. Он считается посвященным Высшим и остается там навсегда — или как жрец, или как жертва.

На мгновение у Селиванова мелькнула безумная мысль — попросить, чтобы его оставили в качестве жреца. Но он тут же сам ужаснулся этой идее: провести всю оставшуюся жизнь в каком-то жутком подземелье, только и делая, что убивая и расчленяя поступающих по конвейеру людей?! Нет уж, пусть лучше все кончится прямо сейчас!

Хотя, пока человек жив, сохраняется надежда на побег… но сколько уже было тех, кто тщетно на это надеялся? Комбинат стоит уже более четырехсот лет… К тому же жрецов наверняка готовят по специальной программе. А может, удастся подбить их на бунт? Ведь не могут же они не понимать, как ужасна их жизнь! А там, внутри, над ними нет никакого контроля! Если некоторое время создавать армию из приговоренных, а потом пойти на прорыв…

Но ведь и эта идея наверняка приходила в голову множеству неглупых людей, привезенных сюда — и все тоже оказалось тщетно. Вообще, разве могут эти жрецы сохранять здравый рассудок при таком образе жизни? Скорее, это просто безумцы, кровожадные дегенераты, взывать к которым совершенно бессмысленно… Васильчиков, как видно, устал сидеть вполоборота и заключил:

— Прощайте, Николай Анатольевич. И помните — вы делаете это ради России. Пусть даже мы с вами понимаем ее интересы по-разному.

Конвоиры вытащили Николая из машины. Он попытался изобразить, что ноги его по-прежнему не держат, но ему тут же заломили скованные за спиной руки вверх и ласково поинтересовались: «Сам пойдешь или так тащить?»

— Сам пойду! — вынужден был согласиться Селиванов, кривясь от боли в плечах. Ему тут же позволили принять нормальное вертикальное положение.

В ангаре было холодно, почти как на улице. Откуда-то сверху капала вода. Сашка стоял, согнувшись, возле окошка в левой стене, но Николая повели не туда, а к невысокой двери без опознавательных знаков прямо по курсу. За ней оказался прямой коридор с глухими стенами, уходящий вглубь комбината. Света здесь было еще меньше, чем в ангаре. Под потолком коридора проходило что-то вроде миниатюрной канатной дороги, только вместо сидений оттуда попарно свешивались на цепях кольца кандалов (каждое — на своей цепи, а не соединенные друг с другом). На мгновение Селиванова освободили от наручников — очевидно, принадлежавших ФСБ, а не комбинату — но воспользоваться этим он не смог, ибо одновременно его шею зажали в удушающий захват. А когда его отпустили, он уже стоял с руками, задранными вверх и пристегнутыми к «канатной дороге». Загудел мотор, и цепь потащила его вперед.

Позади хлопнула дверь — очевидно, кепчатые ушли, не дожидаясь конца транспортировки. Николай был один в этом коридоре без единой двери и окна, но сделать не мог ничего — только идти туда, куда его волокла равнодушная машина. Он понял, что над ним сейчас — кабинеты внешнего круга, где в дневное время самые обыкновенные служащие, преимущественно женщины, стучат на машинках, заполняют ведомости, подшивают к делу те же накладные на доставленное «сырье»… демонстрируют подругам платья и прически, пьют чай с тортом, отмечая разводы и дни рожденья… Слышны ли там крики отсюда? Вряд ли. Скорее всего, здесь хорошая звукоизоляция. А если даже и слышны — это ничего не меняет.

Цепь дотащила его до двустворчатых дверей со щелью посередине; другие — пустые — кандалы бились об эту щель и протискивались внутрь. Николаю ничего не осталось, как продолжать идти вперед и открыть двери собственным телом. Едва он вошел внутрь, механизм остановился.

На сей раз он оказался в коротком и более широком коридорчике, игравшем, вероятно, роль тамбура перед средним кругом. Света здесь было больше. У стены справа стоял человек, и это не был ни охранник, ни узник.

— И вы тоже? — поразился Николай, хотя ему казалось, что он уже исчерпал возможность удивляться.

— Я ведь говорил, что охотно побеседую с вами снова, — ответил отец Никодим. Он был в своем полном облачении, с наперсным крестом, а справа от него на квадратном столике стояла чаша с водой, из которой торчала рукоять кисти.

— Вы, православный священник, участвуете в… языческом ритуале? Для вас же это смертный грех!

— Наши земные перегородки не доходят до бога, — ответил поп. — Не важно, под каким именем — или именами — мы его чтим. Важно лишь хранить веру и верность, ибо верные будут вознаграждены. Христианство ведь, на самом деле, не отменило жертвоприношение — напротив, оно все строится вокруг идеи жертвы, закланной жертвы… И я говорю не только о жертве Христа и таинстве евхаристии. Вспомните — бескровная жертва Каина была отвергнута, когда же он принес жертву кровавую, было сказано — всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро. Этот момент обычно неверно интерпретируют…

— Они убили вашу дочь. Вы знаете об этом? Сегодня. Те, кому вы служите, убили Марину, чтобы она не лезла в их делишки!

— Моя дочь согрешила и понесла наказание, — ответил Никодим печально, но спокойно. — Как и я сам. Стремясь отвратить ее от греха, я сам преступил обет, и принимаю свою кару со смирением. Да и кто я такой, чтобы отказываться от жертвоприношения Авраама?

— Вы говорите так, потому что убедили себя в бесполезности сопротивления, — быстро и горячо произнес Николай. — Но это не так! Помогите мне выбраться отсюда, и я вытащу и вас тоже. Я знаю разных больших людей, у меня есть контакты за границей…

— Я не мог бы освободить вас, даже если б хотел, — покачал головой поп. — Чем я, по-вашему, открыл бы эти замки? И как бы отреагировали те, кто уже ждет вас там? — он указал в сторону следующий дверей.

Николай не понял, имеет ли он в виду работников комбината или Высших, но ухватился за первый вопрос, ответ на который внезапно пришел ему в голову:

— Ваш крест — это довольно-таки длинный рычаг. Если перекручивать цепь с его помощью, возможно, хватит сил ее сломать…

— Не кощунствуйте, — строго сказал Никодим. — Повторяю, я здесь не для того, чтобы помочь вам бежать, а для того, чтобы дать вам последнее утешение и шанс примириться с Господом…

— Я утешусь, если меня спасут, и примирюсь с тем, кто это сделает, — желчно ответил Николай.

— Но вас и ожидает спасение, если вы откроете сердце Господу.

Селиванов и раньше слышал такую фразу, но впервые понял, что ее вторая часть может иметь и самый буквальный смысл.

— Нет уж, — ответил он, — я имею в виду спасение, при котором мое сердце останется на месте, и голова тоже. А вы, если вы такой смиренный, что простили им и жену, и дочь — почему бы вам не занять мое место, а? Им же покорные жертвы нравятся больше сопротивляющихся?

— Это было бы грехом самоубийства, — спокойно возразил поп. — Каждый должен служить на том месте, на которое он призван. Признаюсь, в какой-то мере я вам даже завидую. Вам предстоит сослужить великую службу — тем более великую, что сейчас церемоний совершается так мало… вы увидите самый величественный алтарь на свете, заповеданный для простых смертных…

— Алтарь находится в этом вашем храме Жертвоприношения Авраама? — быстро спросил Николай. Он все еще надеялся, что эти сведения как-то ему помогут.

— Да. Храм находится в центре внутреннего круга. Весь комбинат, да и весь город выстроены вокруг него. Это великолепное сооружение… говорят, подобной внутренней отделки нет ни в храме Христа Спасителя, ни даже в римском соборе Святого Петра… Вы отойдете в лучший мир, созерцая божественную красоту…

— Но вы сами там никогда не были.

— Увы мне.

— Просто стоите и тут и благословляете людей на заклание, так? Здесь такое всегда было?

— При советской власти не было. А до революции, конечно, было.

— И держу пари — ни один поп за все время не отправился в итоге туда. Только вздыхал, как он завидует тем, кого тащили мимо него на смерть. А потом шел домой, сытно кушал и трахал попадью.

— Николай, — вздохнул Никодим, — вы поймите, эта ваша желчность и грубость вам уже никак не помогут, скорее наоборот. Ваша участь предрешена, и лучшее, что вы можете сделать — это принять ее с радостью. Для вас лучшее, понимаете? Самое время для вас раскаяться в вашей богоборческой гордыне. Времени, по правде говоря, совсем немного осталось, мы и так столько беседуем лишь потому, что вы здесь сейчас один… а при настоящей загрузке комбината и на одно слово-то каждому времени не находилось, сразу целыми партиями благословляли…

Словно подтверждая его слова, вновь где-то загудел мотор, и цепь под потолком дернулась.

— Идите к дьяволу, святой отец! — сказал Николай с удовольствием. Возможно, это было последнее удовольствие в его жизни.

— Прости ему, ибо не ведает, что творит, — сокрушенно пробормотал поп и потянулся за кистью в чаше.

— И только попробуй брызгать на меня своей минералкой! рявкнул Николай, которого цепь уже тянула вперед. — Ноги у меня еще свободны, врежу так, что мало не покажется!

На самом деле он едва ли смог бы дотянуться до Никодима — проектировщики этих туннелей, очевидно, учли такую возможность — но руку от чаши поп все же убрал. Николай смотрел на него, пока мог выворачивать назад голову, уверенный, что под его взглядом Никодим не осмелится кропить или крестить его. А затем цепь втащила его в следующие двери.

Под ногами у него оказалась лента конвейера, пересекающего обширный зал. Слева и справа от конвейера в шахматном порядке стояли рабочие ночной смены — крепкие мужики с тупыми небритыми мордами. В своих условно-белых несвежих халатах и кожаных фартуках поверх они походили на мясников. Разделочный цех, понял Николай. Впрочем, пятен крови нигде видно не было — в этом Васильчиков, очевидно, не соврал. Рабочих было немного, десятка полтора. Ну понятно, при нынешних-то объемах… Если бы не я, им бы, может, вообще всю ночь делать было бы нечего, подумал Селиванов.

— Эй! — крикнул он, цепляясь за последнюю соломинку. — Я знаю, что у вас за жизнь и как мало вам платят! У меня есть деньги! Много денег! Валюта! Если вы дадите мне сбежать, я заплачу вам столько, сколько вам здесь в жизни не заработать!

На самом деле он был не столь уж и богат — на них всех его сбережений определенно бы не хватило — но сейчас годились любые обещания. Однако его призывы пропали впустую. Они вообще никак не показали, что слышат его. Впрочем, когда конвейер, двигавшийся синхронно с цепью над головой, дотащил его до первого из рабочих, тот равнодушным отработанным движением залепил ему рот скотчем. Следующий почти сразу же замкнул кольца кандалов на его лодыжках; по конструкции они были копией ручных, только крепились к ленте конвейера.

Затем лента пошла вниз, в то время как верхняя цепь тянулась на прежнем уровне, и Николай беспомощно повис в воздухе, растянутый на четырех цепях за руки и за ноги.

Очередной рабочий снял с него туфли, следующий носки, следующий — брюки (они скользнули по цепям, прошедшим сквозь штанины, и упали на ленту), следующий — трусы. Затем наступил черед верхней половины тела (здесь работники стояли на помосте, чтобы оказаться, в буквальном смысле, на должной высоте). С Николая сняли куртку, подняв ее по цепям вверх и зафиксировав пропущенным через звенья стержнем, дабы не дать ей упасть обратно, затем рубашку (второй стержень, ниже первого), затем футболку. Потом лента вновь стала подниматься, ослабляя натяг, но вовсе не для того, чтобы облегчить положение жертвы. Николай так и не успел коснуться ленты ступнями, ибо его конечности наехали на холодные металлические направляющие в форме расходяшегося клина, которые развели его руки и ноги в стороны. Очередные рабочие вставили между его руками и ногами прочные металлические штанги-распорки и привязали к их концам его запястья и лодыжки. В центре верхней из распорок имелось отверстие, сквозь которое пропустили железный крюк — точнее, даже не крюк, а что-то вроде карабина с рычагом сверху — который, в свою очередь, присоединили к верхней цепи. Лишь после этого разомкнули кандалы, и Николай повис на крюке, привязанный за разведенные в стороны руки и с такой же тяжелой штангой между ногами. Веревки вонзились в запястья еще больнее, чем стальные кольца до этого. Он застонал сквозь скотч и задергался, но это было, разумеется, абсолютно бесполезно и лишь усиливало боль. Конвейер нес его дальше.

Перед новой и, видимо, уже последней дверью в стене — дверью во внутренний круг, которую никто и никогда не проходил в обратном направлении — его ждал последний рабочий, стоявший на помосте. Он прицепил длинный тонкий трос к рычагу карабина. Другой конец троса был намотан на катушку, насаженную на кольцо с каким-то пружинным механизмом, вмурованное в стену; всего таких катушек было около двух дюжин. Очевидно, когда жертва окажется над алтарем, натянувшийся трос должен открыть карабин — после чего катушка смотается, вытягивая трос обратно. Николай мычал и дергался, пытаясь помешать рабочему, но тот спокойно придержал рукой верхнюю штангу и сделал свое дело, как делал его, очевидно, уже множество раз. Интереса и эмоций по поводу этой рутинной операции он проявлял не больше, чем любой рабочий на любом конвейере.

А затем Николая протащило сквозь дверцы, вновь захлопнувшиеся за его спиной, и он оказался в полной тьме. Здесь снова было холодно и сыро — теперь, лишившись одежды, он чувствовал это особенно отчетливо но, очевидно, это была не улица, а какой-то туннель.

Во мраке слышалось, как поскрипывает цепь, продолжающая нести его вперед. Николай попытался раскачиваться, понимая, сколь несостоятельна надежда сорваться таким образом или хотя бы достать до стены — но должен же он был делать хоть что-то вместо того, чтобы тупо ждать, пока его порежут на куски! Однако прежде, чем он успел набрать сколь-нибудь заметную амплитуду, его снова ударило голым телом о невидимую в темноте холодную дверь, а затем он увидел свет.