— Сотрудничества? Хотите меня завербовать? — Николай нашел в себе силы презрительно усмехнуться, в то же время думая про себя: сейчас можно соглашаться на что угодно, подписывать любые бумаги, лишь бы вырваться — а уж потом…

— Не в том смысле, о каком вы подумали, — ответил Васильчиков все так же благодушно. — Вам, так или иначе, предстоит послужить России, но будет лучше, если вы сами осознаете необходимость этого.

— России? Это так теперь называется ваше совместное предприятие с «Вервольфом»?

— Вы напрасно иронизируете, Николай Анатольевич. Все, что я… что все мы делаем, делается не ради, в некотором роде, бенефиций, обещанных господином Крутовым, и даже не ради власти конкретных людей, партий или идеологий. Это все, в общем-то, инструменты… Комбинат — то, что сейчас называется комбинатом — существовал, как вы знаете, при всех режимах. Существовал ради России как таковой. И без него ее бы просто не было. Во всяком случае, в ее нынешнем виде.

— А может, лучше бы и не было, а? Вы в таком восторге от нынешнего вида?

— Так ведь нынешний-то упадок порожден как раз тем, что с конца восьмидесятых свернули работу комбината. Не города упадок, Николай Анатольевич. России в целом. Да, я помню вашу позицию… не только лично вашу, а вообще людей ваших взглядов: России, мол, нечем гордиться из-за такого огромного количества жертв в ее истории. А вам никогда не приходило в голову, что все эти жертвы — и на полях войны, и в мирное время — это вовсе не следствие бездарности русских полководцев и какой-то особенной садистской жестокости российских правителей? Что они приносились совершенно сознательно и целенаправленно? Не приходило в голову задуматься над самим значением слова «жертва»?

— Целенаправленное уничтожение лучшей части генофонда с тем, чтобы осталось покорное быдло, которым легко манипулировать? Да, приходило.

— Ох, Николай Анатольевич, все-то вы мыслите современными либеральными стереотипами… хотя, замечу, себя-то вы быдлом не считаете, несмотря на то, что вы тоже, в некотором роде, оставшийся…

— Недоработка, которую вы теперь хотите исправить, не так ли? — ощерился Николай.

— Принесение в жертву лучших — хотя, понятно, не всех и не только их — имеет вполне простой и, если угодно, практический смысл, — продолжал Васильчиков, словно не заметив его реплики. — Видите ли, есть два подхода к достижению любой цели. Один — делать все самостоятельно, полагаясь исключительно на собственные силы. Этим путем идет современная западная цивилизация, и он по-своему достоин уважения, хотя и сопряжен со значительными трудностями — тем более серьезными, чем грандиознее цель. А второй путь — обратиться, в некотором роде, к специалистам… к тем, чьи силы, способности и возможности значительно превосходят наши. Да, им придется заплатить за услугу, и заплатить дорого… но зато и результат будет таким, который нашими скромными усилиями просто недостижим.

— Только не говорите мне про жидомасонов и мировое правительство, — скривился Селиванов.

— Ну разумеется, Николай Анатольевич, никакого мирового правительства не существует… тут подымай выше. Благодаря чему, по-вашему, ацтеки создали свою великую империю? Сильной армии? Совершенной системе управления? На самом деле то и другое у них было, в общем-то, средненьким. Нет. Ключ к их успеху был иным. Жертвоприношения.

— Господи, — потрясенно выдохнул Николай, — не хотите же вы сказать, что…

— Разумеется, — возвысил голос Васильчиков, не давая себя перебить, — жертвоприношения практиковались и другими народами. Но, как правило, в жертву приносили либо пленных и рабов, захваченных в ходе, в некотором роде, утилитарных конфликтов — по принципу «на тебе, боже, что нам негоже» — либо уж если своих, то в минимальных количествах. А то и вовсе старались отделаться животными и прочими дарами природы… Понятно дело, что подобная скупость не приносила особых плодов. Ацтеки одними из первых поняли, что приносить в жертву нужно своих, причем — массово и регулярно. И придумали шочийаойотль — «цветочные войны», отличавшиеся от всех других войн тем, что принципиально не преследовали никаких утилитарных целей. Ацтеки воевали с ацтеками, следуя определенным церемониальным правилам, с единственной целью — отбора тех, кто будет принесен в жертву…

— Вы… вы сумасшедший! Не можете же вы всерьез верить в ацтекских богов!

— Они не более ацтекские, Николай Анатольевич, чем, скажем, солнце и луна. Разные народы называют их по-разному и связывают с ними разные ритуалы, но на самом деле они общие для всего мира…

— И почему, в таком случае, империю ваших ацтеков, несмотря на все их массовые жертвоприношения, с такой легкостью разбил Кортес, имея всего несколько сотен солдат?

— Тому было несколько причин, — нимало не смутился Васильчиков. — Во-первых, ацтекская система вырождалась. Если первыми жертвами становились герои-добровольцы, то впоследствии в жертву приносили уже не лучших, а худших — именно они попадали в плен в ходе ритуальных войн, а то и вовсе заменяли коренных ацтеков представителями покоренных народов. Во-вторых, ацтекские жрецы поверили ложному пророчеству — откуда оно взялось, судить не берусь, это не моя область — и приняли Кортеса за бога. В-третьих и в-главных — Кортес был испанцем.

— Ну и что?

— Инквизиция, Николай Анатольевич. Современный Запад в гордыне своей пошел по безбожному пути, но так было не всегда. Именно расцвет инквизиции позволил Испании, еще незадолго до этого представлявшей собой жалкие ошметки оккупированных маврами земель, стать ведущей европейской и мировой державой.

— Хотите сказать, что инквизиция тоже…

— Да, была закамуфлированной под «борьбу с еретиками» системой массовых человеческих жертвоприношений. Причем еще более эффективной, чем у ацтеков. Среди ее жертв, конечно, были и просто сумасшедшие, которым мерещились демоны, и жертвы соседских оговоров — хотя, между прочим, обвиняемый мог назвать, кто, по его мнению, мог оговорить его, и если это совпадало с именем доносчика, обвинение снималось — однако значительную часть казненных составляли все же люди, в некотором роде, высшего сорта. Самые умные, смелые, принципиальные и так далее. Правда, всесожжение оказалось в итоге все-таки не самым оптимальным ритуалом. Древнее пролитие крови работает лучше. Иван Грозный экспериментировал с обеими методиками и установил это еще в XVI веке — но, понятное дело, с западными конкурентами этим открытием не делился. Поэтому на Руси практически не было сожжений…

— Какое отношение Иван Грозный имеет к ацтекам?

— Никакого, разумеется. Мезоамериканская и русская традиция жертвоприношений развивались независимо. И именно благодаря этой традиции — и этой практике — мы стали самой большой страной в мире и победили всех врагов, которых не мог победить ни один другой народ. Кстати говоря, взлету своего могущества при Наполеоне Франция обязана массовым жертвоприношениям во время Великой французской революции. Нет, я не умаляю личных талантов Бонапарта, но, не будь всей этой крови, пролитой на гильотинах, его, вполне возможно, подстрелили бы еще где-нибудь под Тулоном… Но, поскольку сам он массовые казни прекратил, запала хватило ненадолго.

— В России в XIX веке, вообще-то, тоже казнили мало. Даже если считать неоправданно высокие потери в 1812 году жертвоприношением, то потом…

— Это официально, Николай Анатольевич. Вы вот, когда читаете, что сейчас в России каждый год пропадает без вести 70 тысяч человек, думаете об уголовщине, в крайнем случае — о людях, скрывающихся от алиментов и прочих долгов, но вряд ли о жертвоприношении, не так ли?

— Вы хотите сказать, что на самом деле все эти люди…

— Не все, к сожалению, далеко не все. Но довольно многие. В чем вы, однако, правы, так это что во второй половине XIX века количество жертв действительно опасно снизилось. Россия фатально отставала в развитии от Европы и рисковала проиграть мировую гонку, а царский режим сделался слишком мягким, чтобы платить надлежащую цену за наше доминирование. Поэтому потребовалась революция с ее террором, жертвами которого становились опять-таки лучшие, самые ценные… Так называемые репрессии были не побочным эффектом, а целью — но, разумеется, служившей, в свою очередь, более высокой цели. То, что с точки зрения светской, в некотором роде, логики казалось чистым безумием — уничтожать интеллектуалов, в преддверии мировой войны уничтожить чуть ли не весь высший комсостав, во время войны миллионами губить собственных солдат, посылая их на минные поля и в лоб на неприступные укрепления — в полной мере себя оправдало. Наша страна не только победила, но и получила контроль над половиной Европы, а затем практически и половиной мира… Да, изначально планы были еще более грандиозными, но надо учесть, что у нас все-таки был очень сильный противник. Нацисты были последней силой на Западе, пытавшейся использовать ту же тактику. Их лагеря смерти с рациональной точки зрения тоже ведь казались полной бессмыслицей… Фактически, это был, в некотором роде, аукцион, какая из сторон предложит большую жертву. Мы выиграли. Нацистов подвел гуманизм.

— Гуманизм?

— Во-первых, они мало того что использовали преимущественно всесожжение, но, главное, они не жгли свои жертвы живыми. Сначала травили газом, а это значительно снижает ценность жертвы. Ну сами посудите, это как сравнивать парное мясо с размороженным… А самое главное — они пожалели своих. Решили откупиться преимущественно евреями. Вот это была их роковая ошибка. В результате, как можно было бы догадаться с самого начала, главный выигрыш от этих жертв получили евреи, а не немцы. Евреи вообще очень хитрый народ… обратите внимание — еще со времен Торы нет более непримиримых борцов с человеческими жертвоприношениями, чем они. Почему? Потому что им не нужны конкуренты. Они даже навязали почти всему миру монотеизм — ведь это чисто семитское изобретение, ни один другой народ, если не брать в расчет безумного фараона Эхнатона, не пришел к такой идее самостоятельно. Хотя тема жертвоприношения сохранилась и в авраамических религиях, пусть и слегка завуалировано… Да, я понимаю, что вы хотите возразить — сами евреи тоже это исповедуют. Правильно им не нужно вызывать подозрения у других. Сами они никого в жертву не приносят — ни христианских младенцев, ни своих собственных. Они добиваются того, что за них это делают другие. Обратите внимание — евреев веками преследуют и убивают, а они в результате становятся все сильнее! Немцев они, в некотором роде, развели просто образцово-показательно. Поэтому Израиль нерушимо стоит до сих пор, и двести миллионов арабов ничего не могут с ним поделать, несмотря на всех своих шахидов. Шахиды — это, конечно, хорошо, но их лишь тысячи. Где им перекрыть еврейскую жертву в шесть миллионов…

— Не думаю, что родные погибших в Холокосте с вами бы согласились.

— Ну разумеется, Николай Анатольевич! Понятное дело, что простые люди не имеют об этих тонких материях никакого понятия — ни в Израиле, ни в Германии, ни в России. И понятно, что необходимость массовых жертв выглядит, в некотором роде, жестоко, поэтому посвященным приходится всячески маскировать это от широкой общественности. Но что делать — не мы создали этот мир.

— А кто? Древние боги, которым поклоняется ваша сумасшедшая секта со времен Ивана Грозного?

— Ну помилуйте, Николай Анатольевич, какая же секта, если на этом веками строится вся политика государства Российского? И, между прочим, еще и до Ивана Грозного, он лишь организовал процесс на должном уровне. И обратите внимание — это работает. Практика — лучшая проверка теории, не так ли?

— Угу. Работает. Как у тех же ацтеков. Они верили, что, если не приносить жертвы, перестанет всходить солнце. Они приносили жертвы, солнце всходило. Значит работает. Проверить, что будет с солнцем, если перестать убивать людей, они не рисковали.

— Но у нас-то как раз есть такие проверки. Вот вы изволите называть меня сумасшедшим, но сами-то постарайтесь судить здраво и непредвзято. Всякий раз в истории России, когда уровень жертв был велик, государство росло и укреплялось. Всякий раз, когда он падал, упадок переживало и государство. В последние пятнадцать лет это особенно наглядно.

— И кому же вы приносите эти жертвы? Кетцалькоатлю? Рюрикову Одину? Перуну и Велесу?

— Вот напрасно вы иронизируете. Я ведь вам уже сказал не имеет значения, как их называть. Даже разница между политеизмом и монотеизмом, на самом деле, не имеет значения. Я, если угодно, знаю об их природе не больше вашего. И никто не знает. Может быть, это даже не боги… или не бог… в обычном смысле слова. Есть, например, такая радикальная теория, что это, в некотором роде, эгрегор, порожденный коллективным сознанием… или бессознательным… впрочем, я не силен в таких материях. Я всегда занимался более, в некотором роде, практическими задачами.

— Практическими задачами по принесению людей в жертву неизвестно кому или чему?

— Известно чему, Николай Анатольевич. Величию и славе России. Лично мне, как и поколениям моих предков, этого достаточно.

«А мне нет!» — хотел ответить Николай, но понял, что это бесполезно.

— Зачем нужен комбинат? — спросил он. — Ведь жертвы, как я понимаю, можно приносить, где угодно?

— Не совсем так, Николай Анатольевич. Есть места, которые подходят для этого лучше и хуже. Вот Пол Пот, например, вырезал половину населения своей страны — и все впустую: место не то. Правильное соблюдение ритуала, впрочем, тоже значение имеет — вы ведь тоже предпочтете, чтобы вам мясо в ресторане на красивой тарелочке подали, аппетитно приготовленное, да еще под хорошую музыку, а не просто шматком на пол швырнули… но в плохом месте даже ритуал не поможет. Хотя в полевых условиях, конечно, часто не до церемоний, тут уж только количеством брать… А есть, наоборот, такие места, где связь с… Высшими особенно хорошая. Надо полагать, это и есть их, в некотором роде, рестораны. Вероятно, древнейшее такое место — Стоунхендж, хотя там так давно не проводились жертвоприношения, что сейчас уже всякая Сила иссякла. В Центральной и Южной Америке есть точки… в Африке две, но одна теперь скрыта под песками Сахары, а другая — в центральноафриканских джунглях; местные шаманы ее, конечно, используют, но у них под рукой слишком мало сырья, чтобы добиться сколь-нибудь значимых результатов. Одна из сильнейших точек — в Иерусалиме, именно там стоял в древности еврейский Храм, и именно поэтому этот город всегда был так критически важен. Но, как я уже сказал, позиция евреев в этом вопросе — «сам не ам и другому не дам». Однако самая сильная точка на планете — здесь, в Старороссийске, — Васильчиков назвал город его истинным именем. — Собственно, заслуга Ивана Грозного в том, что он нашел это место… или ему помогли найти. Жертвы-то приносились и до этого, но, в некотором роде, бессистемно… Здесь связь настолько сильна, что проявляется даже на уровне физических феноменов.