Но в том-то и дело, что его гипотезы о том, что на комбинате что-то делают с людьми — возможно, лишь с теми, кто там работает возможно, и не только — пока что не более чем конспирология, звучащая столь же занимательно, сколь и фантастично. А проверить он мог их лишь тогда, когда для Жени будет уже слишком поздно. Будь он уверен, что они верны с вероятностью 99 %… ну, пусть даже 90… но он даже вероятность эту оценить не в состоянии. Вообще, мировые сенсации все же — исключительная редкость… типа выигрыша миллиона долларов в лотерею. Кто-то выигрывает да. Но скорее всего, деятельность комбината носит все же более прозаический характер.

Вернулась не-Света с комплектом постельного белья, пообещала, что чай сейчас будет. Николай расплатился сразу за то и другое и стал заправлять постель. Белье было, разумеется, сырое. Вот интересно, почему в российских поездах всегда сырое белье? Такое впечатление, что его не досушивают до конца по каким-то религиозным соображениям…

Едва он уселся обратно, снова появилась не-Света, на сей раз неся классический железнодорожный стакан в подстаканнике и пакетик, где лежали маленькая дорожная упаковка сахара и почему-то пластмассовая самолетная ложечка. Николай поблагодарил. Правда, времени купить какой-нибудь еды в дорогу у него не было, а вагон-ресторан так поздно, наверное, уже не работает — да и не хотелось ему уже никуда идти… ну ладно, можно и просто попить сладкого чая «без ничего». Довольствуюсь малым, с усмешкой подумал Николай, вновь оставшись в одиночестве. Или оправдываюсь по принципу «зелен виноград»? Никакого, мол, сенсационного расследования все равно бы не получилось… Но ведь он с самого начала не ждал, что получится. Он и оказался-то в этом Красноленинске чисто случайно, потому, что главред решил отправить его во временную ссылку подальше от Москвы… Да, надо же ему позвонить!

Селиванов вытащил мобильник. Уровень сигнала показал последнюю палочку, которая пропала раньше, чем он успел выбрать номер. Ну ладно, в дороге всегда так…

Он высыпал сахар в чай, размешал, отпил несколько маленьких глотков (чай был горячий). Снова посмотрел на телефон, на цифры времени. Без четверти десять, поздновато уже, конечно — хотя своим лучшим авторам главред не раз повторял «звоните в любое время». Но подразумевалось — для того, чтобы сообщить о какой-то важной находке, а не об отсутствии таковых… Тем не менее, он должен это сделать. Интересно все же, как они слушают его телефон — извне или через встроенный жучок, который, конечно, надо потом поискать? Хотя, если он имеет дело с профессионалами, то не факт, что найдет… А может быть — эта мысль понравилась ему еще меньше — слушают его главреда в Москве?

Сигнал, наконец, появился — одна полоска и сразу же за ней вторая — и Николай поспешно нажал кнопку. На сей раз ему ответил не автоответчик.

— Да, Николай.

— Я возвращаюсь в Москву, — сообщил он. — Уже еду в поезде.

— Так скоро?

— Ну, неделя практически… И даже это много. Тут, в общем, особо не о чем писать, как мы с самого начала и думали. Обычная провинциальная дыра, тоска и беспросветность. Статья, конечно, будет — собственно, она уже практически готова — но, как вы и говорили, не для первой полосы. Но, если вы настаиваете, — усмехнулся он, — могу еще несколько дней где-нибудь погулять, не показываясь в редакции.

— Нет, нет, возвращайтесь, раз уж возвращаетесь. Но вы ведь вчера оставляли мне сообщение, что что-то нашли?

— Увы. Не подтвердилось. Слухи, сплетни, городские легенды, но ничего реального.

— Ну ладно… — в голосе главного явственно слышалось неудовольствие, но, в конце концов, что он мог возразить? — В таком случае, жду от вас статью в понедельник. Успеете?

— Да.

— Хорошо. Доброй ночи, Николай.

— Доброй ночи.

Кажется, последнюю фразу он сказал уже в пустоту, ибо связь опять прервалась. Селиванов вытащил из мобильника аккумулятор, затем SIM-карту, тщательно осмотрел аппаратик, но никаких следов чужеродной электроники не обнаружил. Собирая все обратно, задумался — может, не стоит ставить аккумулятор? Впрочем, привычка всегда быть на связи победила. Если они следят за ним через его мобильный, то и так знают, что он в поезде, и деваться ему отсюда, собственно, некуда…

Впрочем, так ли уж некуда? Николай быстро допил уже подостывший чай, затем достал из кармана неиспользованный пропуск. Через полтора часа он мог бы своими глазами увидеть внутренний круг… Собственно, и сейчас еще не поздно. За окнами как раз проплывали огни какого-то полустанка, и Николай подумал, что если прямо сейчас сорвать стоп-кран, выскочить из поезда, найти машину, то он успеет вернуться в Красноленинск к указанному сроку. Собственно, требования похитителей он исполнил — сел в поезд, отзвонился главреду… а аккумулятор можно таки вытащить, и о его возвращении в город они не узнают…

Но, пока он это обдумывал, полустанок уже остался позади. Да и, опять-таки, дергать стоп-краны или, тем паче, выпрыгивать на ходу… хватит с него уже на сегодня этой, как выразился Сысоев, голливудщины. Которая на самом деле, конечно, холливудщина — вот ведь тоже совершенно непостижимая русская манера произносить иностранное «х» как «г»… Через некоторое время должна быть станция, где можно вполне цивилизованно сойти. Во всяком случае, по пути сюда за час с чем-то до прибытия в Красноленинск некая остановка была. Учитывая, как неспешно подбирался тогда поезд к самому Красноленинску, на машине, наверное, можно доехать быстрее. Если только в неком глухом поселке — а ничем иным эта станция быть не могла — удастся найти машину в двенадцатом часу ночи…

Мысль о Сысоеве заставила Николая вновь мысленно вернуться к последней встрече с лейтенантом. Тогда у него опять-таки не было времени все обдумать, а сейчас он замечал в сысоевском рассказе некие странности. Во-первых, милиция сработала на удивление быстро. Вечером нашли трупы — кто и как их, кстати, нашел, если погибшие были в квартире одни, а хозяин должен был вернуться не раньше следующего дня? — тут же нашли и допросили хозяина и установили его алиби… Впрочем, если за двойным убийством стоит «Вервольф» и хозяин квартиры — один из байкеров, то он мог вернуться пораньше специально. Хотя зачем? Для его алиби было бы надежней приехать только завтра, как он и обещал… Ну это ладно. Заключение об отравлении некачественным алкоголем, пусть и предварительное, тоже дано как-то слишком быстро. Даже если налицо явные признаки отравления — скажем, все заблевано — до вскрытия нельзя сказать, что именно послужило причиной и где содержалась отрава. Едва ли в квартире, где любовники отмечали день рожденья, не было никакой еды и питья, кроме этой единственной бутылки. Впрочем, возможен и такой вариант, что кто-то из отравленных успел позвонить в «скорую». Тогда все хорошо объясняется — и скорость, с какой нашли тела, и причина, названная самой жертвой. Правда, Сысоев не сказал про «поступил звонок… прибывшая бригада обнаружила…» — но, с другой стороны, он и не обязан был входить в подробности.

Да, это логично. А вот насчет отпечатков Светланы на бутылке… Прежде всего, откуда в милиции знают, что это ее отпечатки? Она ведь не была ранее под следствием. А больше в России, вроде как, никого не дактилоскопируют. Может быть, каких-нибудь спецназовцев, чтобы в случае чего их можно было опознать, но уж точно не скромных гостиничных работников. Конечно, можно было снять отпечатки с каких-то ее личных вещей, но для этого сначала надо было получить ордер и провести обыск. Опять же — когда успели?

Иное дело — если речь о провокации, подготовленной заранее. И кстати — не мог ли в ней участвовать сам Косоротов? Кому, как ни ему, было проще всего подсунуть жене злосчастную бутылку, а потом передать ее, кому надо… не имея, разумеется, понятия, для чего она будет использована. Ему просто сказали, что так он сможет ее подставить. Ведь мотив, озвученный Сысоевым применительно к Светлане, был и у Михаила. Избавиться от супруги так, чтобы, вопреки практике российских (и не только) судов, ребенка отдали ему, а не матери… Вот только зачем «Верфольфу» подставлять Светлану? Уж она-то им не мешала. Не из-за одной же личной антипатии с Вовкой, хотя, конечно, и такой мотив нельзя исключать… А если не «Вервольфу», то кому?

Вот ведь, подумал Николай, как прыгают мои мысли — от некоего комбината, занимающегося чем-то зловещим уже четыреста лет «в масштабах страны», до банального чисто уголовного убийства в захолустном городишке, последствия которого ощутят на себе разве что местные алкаши и торчки — которым в общем-то все равно, кто именно поможет им быстрее дойти до могилы… Или эти вещи все же как-то связаны? Разве что общей российской безнадегой… И главное — ни о том, ни об этом я все равно не буду писать.

Или все-таки выйти на следующей остановке?

В этом случае, правда, он будет действовать уже без всякого прикрытия. Для всех, включая собственного главреда, столичный журналист Селиванов благополучно уехал из Красноленинска, закончив свою работу там и не найдя никаких сенсаций. И если он теперь пропадет без вести, искать его будут где угодно, только не там…

Обычно угрозы только стимулировали его, но сейчас ему было как-то не по себе. Словно зрителю ужастика, который с удовольствием щекотал себе нервы происходящим, пока ему не предложили шагнуть из зрительного зала на экран. Да и вообще, выходить из поезда, при всей относительности его уюта, в холодную ненастную ночь отчаянно не хотелось. Это мой профессиональный долг, сказал себе Николай. Черт с ним, с «Вервольфом», но в этой истории с комбинатом я должен разобраться до конца… хотя бы для себя лично, даже если не смогу это опубликовать… Но в то же время другой голос, которого он никогда не слышал в своем сознании прежде, твердил: нет, не надо ни в чем разбираться, радуйся, что выбрался из Красноленинска целый и в здравом рассудке, уноси ноги и забудь про это место… забудь, как сказала Светлана…

Что это со мной, сам удивился себе Николай и понял, что к психическому дискомфорту добавляется физический. Кажется, он отсидел себе ногу. Селиванов попытался сменить позу на более удобную и понял, что не чувствует обеих ног. Да что еще за черт?!

Но прежде, чем он попытался массировать бедра, за дверью послышались шаги. В первый миг он подумал, что это проводница пришла забрать стаканы, но тут же понял, что походка совсем не похожа на женскую.

Видимо, другой пассажир… но, поскольку никаких остановок от самого Красноленинска не было, это не мог быть кто-то только что севший. Вероятно, кто-то из соседей по вагону направляется в туалет, только и всего… Но дверь открылась без стука, и в купе вошел невысокий пожилой мужчина в расстегнутом пальто и старомодной шляпе; на остреньком носу блеснули очки в массивной оправе.

— Вы? — ошарашенно произнес Николай. — Что все это значит?

— Добрый вечер, Николай Анатольевич, — сказал Аркадий Семенович, усаживаясь напротив него и обстоятельно устраиваясь; шляпу он положил на столик.

— Только не говорите, что оказались в этом поезде случайно, — огрызнулся Селиванов.

— Не собираюсь, — благодушно улыбнулся Васильчиков.

— Так за всем этим стоите вы?

— Ну что значит за всем… я — всего лишь скромный служитель. Хотя и, в некотором роде, не самого низшего уровня.

— А говорили, что простой пенсионер, — криво усмехнулся Николай.

— Ну, Николай Анатольевич, разве вы не знаете, что бывших чекистов не бывает? — ласково попенял ему Васильчиков. — Я, признаться, даже удивлен был вашей доверчивостью. Такой, в некотором роде, искушенный газетный волк…

— Что вы от меня хотите? Я уехал из города и отказался от своего расследования. Что вам еще надо?

— Исполнить вашу мечту, Николай Анатольевич.

— Мечту?

— Ну вы ведь хотели попасть во внутренний круг комбината. При помощи этой бумажки, я полагаю? — Васильчиков поднял со столика все еще лежавший там пропуск. — На самом деле никаких пропусков во внутренний круг не существует… я имею в виду, настоящих пропусков. Но попасть туда, в общем-то, несложно, и эта бумажка годится для этого не хуже, чем любая другая…

— А выйти оттуда… — произнес Николай, начиная понимать.

— А вот это, в некотором роде, проблематично.

— Я, конечно, понимаю, — сказал Селиванов, стараясь говорить спокойно, — что где-то здесь за стенкой ваши люди, помоложе и поздоровее вас. Но им потребуется время, чтобы попасть сюда. Что помешает мне прямо сейчас схватить вас за горло и…

— Попробуйте, — пожал плечами старик, даже не пытаясь тянуться за оружием или подавать какие-то знаки.

Николай напрягся — и понял, что руки не слушаются его точно так же, как и ноги.

— Чай, — догадался он. — Что вы подмешали в чай?!

— О, это очень древний эликсир, — серьезно произнес Васильчиков. — Его использовали еще древнегреческие жрецы во время элевсинских мистерий. Христиане пытками вырвали у них эту тайну, и долгие века она сберегалась при дворе византийских императоров. С Софьей Палеолог рецепт попал на Русь, где был утрачен в период Смутного времени, но вновь обретен при Петре стараниями чернокнижника Якова Брюса… да шучу я, шучу, — широко улыбнулся Аркадий Семенович, — уж простите старика. На самом деле это разработка одного из ведомственных институтов семидесятых годов. Мы, в некотором роде, идем в ногу со временем, хотя и верны традициям… Хотя там действительно присутствуют эрготоксины, которые, по одной из версий, применялись элевсинскими жрецами… Не вдаваясь в подробности — я сам, признаться, не химик — сейчас кровоснабжение ваших конечностей нарушено, и вы не можете ими пользоваться, и общий тонус также понижен, хотя сознание сохраняет ясность. Эффект этот временный и обратимый, что отвечает нашим обоюдным интересам. Так что́, побеседуем мирно, как интеллигентные люди?

— Зачем вам это?

— Да в общем почти что незачем, — развел в стороны пальцы Васильчиков. — В былые времена, когда сырье на комбинат поступало эшелонами, никаких бесед, конечно, не было. Но, во-первых, с умным человеком и поговорить приятно, тем более что это, в некотором роде, последняя возможность, а во-вторых, мне бы все же хотелось добиться от вас добровольного сотрудничества. Это еще более повысит вашу ценность, и без того, по нынешним временам, существенную.