— Поздно! Теперь уже взяткой за превышение не отделаешься… будут разводить насчет лишения прав и машину досматривать… а у меня столько денег нет! Прорвемся! Я вас прямо у входа высажу, а там сразу на поезд!

Непрерывно бибикая, она обогнала по встречной одну за другой три машины, еле разминувшись с ползшим навстречу автобусом. Но, едва Николай перевел дух, впереди показался светофор. Желтый свет сменился красным, но Светлана, не прекращая сигналить, явно не собиралась тормозить.

— Стойте! — закричал Николай, хватая ее за руку. — Вы нас убьете!

Из-за угла на перекресток выкатился грузовик с длинным прицепом. Светлана, наконец, поняла, что не проскочит, и отчаянно вдавила тормоз. С визгом и вонью горелой резины «жигуль» заскользил навстречу катастрофе.

Шансов остановиться до пересекающей улицы уже не было.

К счастью, сирена и мигалки преследователей привлекли внимание водителя грузовика, и он тоже стал тормозить, а затем — отворачивать влево. Грязный раздолбанный «москвич», ехавший ему навстречу, успел остановиться в метре до столкновения. «Жигуль» Светланы пересек стоплинию, вылетел на полосу, откуда только что свернул грузовик (его прицеп все еще пересекал ее наискосок, но кабина, отвернувшая на встречную полосу, успела освободить место) — и, наконец, встал в самом центре перекрестка, левым углом бампера чуть-чуть не достав кабину грузовика, а правым — «москвич».

— F-fuck! — выдохнул Селиванов. Водители двух других автомобилей, очевидно, выражали свое мнение более популярными в России словами, хотя сквозь стекла и вой сирены их не было слышно. Светлана обреченно сдала с перекрестка назад. Милицейская машина остановилась слева; сирена смолкла со стонущим звуком.

— Сейчас начнется, — вздохнул Николай, заранее доставая журналистское удостоверение. — Руки на капот и так далее…

«А может, оно и к лучшему», — подумал он про себя. «Я сделал, что мог, и не моя вина, что я не успею на поезд. С ментами разберусь быстро и еще успею на комбинат!»

— Только не говорите им про Женю, — быстро произнесла Светлана, крутя ручку, опускающую стекло. — Я заплачу, сколько надо! — крикнула она. — Но человеку очень нужно успеть на поезд, это буквально вопрос жизни и смерти!

— Не сомневаюсь, — послышался в ответ голос лейтенанта Сысоева. — Выходите из машины, гражданка Безрукова. И вы, Николай Анатольевич, тоже.

«Оп-па, — подумал Николай, поняв, что уверенность по поводу быстрого решения проблем с ментами была преждевременной. — Так за нами вовсе не из-за превышения скорости гонятся…»

Он выбрался наружу, держа руки на виду (в правой — раскрытое удостоверение, хотя, очевидно, смысла в нем уже не было). Светлана, в свою очередь, вылезла через левую дверь. Заламывать ей руки и бросать лицом на капот или на асфальт никто не стал; Сысоев просто стоял и смотрел на нее с усмешкой Глеба Жеглова, наконец отловившего Кольку Сапрыкина. Сзади, перекрывая теоретический путь для бегства, подошел и встал сержант Пучков — а может, Дубинин. Николая пока что никто не блокировал — третий милиционер остался за рулем машины.

— Уехать, значит, из города торопитесь, — с издевательским сочувствием произнес Сысоев, глядя на женщину. — Так торопитесь, что прямо голливудскую погоню устраивать приходится.

— Не я, — проникновенно сказала Светлана. — Это Николаю… господину Селиванову очень нужно. У него… в Москве близкий родственник при смерти. Если он опоздает на поезд, то не успеет проститься!

— Это, конечно, печально, — покивал Сысоев. — И с кем же случилось несчастье, Николай Анатольевич?

Николаю отчаянно не хотелось врать, и уж тем более не хотелось говорить, что умирает его мать или отец. Он не был суеверен, но все равно как-то это… тем более, не так уж трудно проверить… Он промычал что-то неопределенное и добавил: «Вообще, это мое личное дело.»

— Личное, значит. Настолько личное, что посторонняя — или не совсем? — женщина готова ради него разбиться в лепешку в самом буквальном смысле, не говоря уже про лишение водительского удостоверения… А скажите, когда вы в последний раз видели Косоротова Михаила Константиновича? Это уже не личное дело?

— Вчера ближе к вечеру, — честно ответил Николай, начиная понимать.

— А вы, Светлана Алексеевна?

— Сегодня утром. Что случилось?

— Случилось то, что ваш супруг, с которым вы, как нам известно, в последнее время не ладили, и его любовница гражданка Ермолаева сегодня вечером обнаружены мертвыми на частной квартире одного из знакомых Косоротова. Владелец квартиры уже дал показания, что уезжал за город и оставил Косоротову ключ для интимного свидания. У него железное алиби.

— Господи… — выдохнула Светлана, прижимая пальцы ко рту.

— Что-то в последнее время вокруг вас образуется многовато покойников, — продолжал Сысоев, даже не пытаясь изобразить соболезнование. — И вокруг вас, Николай Анатольевич, вообще-то, тоже.

— Ну уж мне-то нет никакого резона его убивать! — возмутился Селиванов. — И Светлане тоже. Вы бы лучше занялись клубом «Вервольф»…

— Ну как это, — перебил лейтенант, — разом избавиться и от неверного мужа, и от его любовницы, и от всех проблем, связанных с разделом имущества и ребенка… самый прямой резон. Хотя я по-прежнему не думаю, что она просила о помощи вас… но знакомых вы заводите неосторожно.

— Какая причина смерти? — требовательно спросил Николай.

— Экспертиза покажет… предварительно — отравление некачественным алкоголем.

— Вот! — воскликнул Селиванов. — Я же говорю вам, это «Верфольф»! Конкретно — Владимир Крутов и некто Джабир, оба ранее судимые. У них разработана целая операция по захвату алкогольного и наркотического рынка, а Косоротов им был нужен в качестве сакральной жертвы — якобы его убили те, кто контролирует торговлю спиртным в городе сейчас, вот и способ самый подходящий… А Марина Ермолаева знала об этом — собственно от нее узнал и я — поэтому они убрали сразу обоих. Вчера я предупреждал Косоротова, но он мне не поверил…

Светлана лишь переводила оторопелый взгляд с милиционера на журналиста.

— Это, конечно, любопытная гипотеза — особенно если у вас есть доказательства… — Сысоев выжидательно замолк, и Николай вынужден был признать:

— Прямых нет.

— …но дело в том, что на бутылке, в которой содержалась отрава, обнаружены отпечатки пальцев гражданки Безруковой.

— Если эта бутылка стояла у нас в баре, я вполне могла ее касаться, — возразила Светлана, сумевшая, наконец, собраться с мыслями. — И вообще, что я, по-вашему, совсем дура? Если бы я хотела кого-то отравить, я бы не догадалась стереть отпечатки?

— Вы удивитесь, о каких элементарных вещах забывают люди в состоянии стресса. А преступление — это всегда стресс, особенно для, так сказать, непрофессионала… К тому же я сомневаюсь, что бутылку дорогого вина, предназначенного в подарок любовнице, ваш покойный супруг хранил в общем семейном баре. Так что, Светлана Алексевна, вам придется поехать с нами.

— А Николай? — воскликнула она, не пытаясь протестовать. — Он ведь точно ни в чем не виноват! Позвольте ему уехать! Вы же сами этого хотели!

— Ничего я такого не хотел, — буркнул Сысоев, явно не желая обсуждать эту тему при сержантах. — Просто говорил, что не имею оснований его задерживать… собственно, и сейчас не имею. Вы свободны, — повернулся он к Селиванову.

— Поезжайте! — Светлана тоже повернулась к Николаю. — Ключ в зажигании! У вас еще есть шанс успеть!

— Не уверен, что найду дорогу до вокзала.

— Тут уже рядом! За этим перекрестком второй поворот налево, и там упретесь в забор, который вдоль путей идет, вдоль него направо! Машину там оставьте, а ключ можете почтой… или хоть выкинуть, у меня дубликат есть!

— Вы уверены, что мне следует уехать? — Николай пристально посмотрел ей в глаза. — Ситуация поменялась, и, возможно, я…

— Нет! Не говорите ничего! Уезжайте! И не пишите об этом! Забудьте про нас!

— Н-ну хорошо, — согласился Селиванов, торопливо обходя машину спереди.

— Э, вы не можете управлять чужим автомобилем без доверенности, — подал вдруг голос Пучков-Дубинин, видя, что Николай садится за руль.

— Какая доверенность? — возмутилась Светлана. — Я — владелица машины! И я официально доверяю ему! При вас!

— Нужен письменный документ… — заупрямился сержант, но Сысоев благодушно перебил его:

— Ладно, не будем формалистами. Езжайте, Николай Анатольевич, только, пожалуйста, без этих гонок «Формула-1». Водительское удостоверение у вас, надеюсь, при себе?

— Да, конечно… — Николай стал шарить во внутреннем кармане.

— Верю. Езжайте.

Как раз зажегся зеленый (грузовик и «москвич», конечно, уже давно разъехались и освободили дорогу), и Николай торопливо газанул с места. Он еще успел увидеть в зеркало, как милиционеры сажают Светлану на заднее сиденье. Надели ли они ей наручники, он в темноте уже не разобрал. На часах было 21:13.

Управлять старым «жигулем» после привычных Николаю иномарок было все равно что бежать в деревянных башмаках вместо удобных кроссовок (особенно раздражала ручная коробка передач), но все же он вспомнил старые навыки — когда-то именно на такой «классике» он учился водить. Однако чересчур разгоняться не стал — если поезд опоздает, значит, опоздает если нет — значит нет; он не будет специально медлить, чтобы уж точно не успеть, но и рисковать попасть в аварию не собирается. В немногочисленных поворотах он действительно не запутался и выскочил к зданию вокзала в 21:18. Бросив автомобиль перед входом прямо под знаком «Стоянка запрещена», он пробежал насквозь станционное здание, потратил еще 30 секунд, чтобы выяснить, с какого пути поезд на Москву, выскочил на перрон — поездов не просматривалось, ну да, скорее всего, уже ушел — тем не менее, он взбежал по железным ступенькам на мост, пробежал по верху через два пути и, перескакивая через ступени, чуть ли не ссыпался вниз на третий.

Оказавшись у края пустой платформы, посмотрел в сторону столь далекой Москвы, ожидая увидеть сквозь морось дождя красные огоньки удаляющегося поезда. Однако не увидел ничего, кроме синих светофоров. Наверное, уже даже для этого слишком поздно — 21:21, недаром и пассажиров нет ни одного… но, повернув голову в другую сторону, он увидел огни неспешно подползавшего тепловоза, тащившего за собой состав. «Слава стране, где ничто никогда не происходит вовремя», — с усмешкой подумал Николай.

Спустя еще десять минут он сидел один в пустом полутемном купе последнего вагона, с каждым стуком колес удаляясь от Красноленинска.

Вот же блин, думал Николай, все же чертова достоевщина. Все же слезинка ребенка… Хотя не стоит возводить напраслину на Достоевского — того, что приписывают ему ушибленные гуманизмом недоумки, он не писал. В оригинале — не просто «слезинка замученного ребенка», а неискупленная. И мнение это не автора — о чем вечно забывают, и не только применительно к Достоевскому — а одного из героев, сошедшего в итоге с ума… Иван Карамазов, правда, полагал, что искупить эту слезинку не может ничто, но на самом деле те самые счастье, гармония и истина, от которых он патетически отказывался, ее-то как раз и искупают. Ибо за все приходится платить, и выбор, на самом деле, не между одним замученным ребенком и всеобщим благоденствием, а между одним замученным ребенком и многими… между замученными впустую и замученными все же для достижения лучшей жизни… Мирозданию плевать на наши представления о добре и справедливости. К примеру рабство отвратительно, но без него не было бы никакой культуры и цивилизации — ни эллинской, ни романской, ни, соответственно, нашей, происходящей от них. Чтобы Аристотель мог заниматься наукой, Перикл — законотворчеством, а Софокл — писать трагедии, кто-то должен был проводить всю жизнь — жуткую и короткую — в каменоломнях и на плантациях. И нельзя было сказать всем этим мыслителям: нет, вы полдня таскайте камни, а вторые полдня, так и быть, двигайте вперед цивилизацию. Потому что тогда бы они создали не то что вдвое меньше, а и вообще практически ничего — да и каменотесы из них тоже вышли бы хреновые. Цивилизация — это специализация. Сейчас нам не нужны рабы — но достичь того уровня науки и технологий, который это обеспечил, без рабства на определенном этапе было бы невозможно. И так во всем. Каждый шаг вперед, каждое достижение так или иначе оплачены страданиями невинных. Начиная с самых элементарных знаний о том, какие грибы и ягоды можно есть. И, какой бы высокой ни была цена прогресса, цена отказа от него еще выше. Любителям «естественной природной гармонии» следует почаще вспоминать, что самый распространенный итог жизни в природе — быть съеденным заживо. Так что жертвы будут в любом случае, и отказываться от них — значит лишь умножать их число…

В дверь коротко постучали и сразу же, не дожидаясь ответа, открыли ее. Вошла проводница. Николай, едва взглянув на нее, молча протянул ей билет.

— Белье будете брать? — спросила она.

Николай мысленно вздрогнул: голос чертовски походил на секретарш Игнатова. Теперь он посмотрел на девушку внимательно. Нет, совсем не похожа… по крайней мере, на ту последнюю, которую он видел. Круглое лицо, нос пуговкой, немного веснушек… типичная такая деревенская внешность, полная противоположность всякому гламуру. Белобрысые волосы аккуратно убраны под форменную пилотку с крылатым колесом.

— Да, конечно, — ответил он на вопрос и, не удержавшись, добавил: — А вас случайно не Света зовут?

— Нет, — ответила девушка без улыбки, хотя и без той подчеркнутой интонации, которой отшивают приставал. Но свое имя так и не назвала.

— Не подумайте чего, — зачем-то стал оправдываться Николай, — просто вы мне напомнили… одну знакомую.

— Бывает, — сказала девушка все так же серьезно. — Вам чаю принести?

— Да, пожалуйста.

Но все же здесь другая ситуация, вернулся к своим мыслям Николай, когда проводница вышла. Речь не шла ни о счастье человечества, ни даже о пресловутом спасении России (вот же ведь страна, которая вечно дудит о собственном величии и которую, тем не менее, постоянно нужно спасать, словно беспомощного инвалида… причем оба тезиса озвучивают одни и те же люди). Если бы вопрос действительно стоял так — жизнь одного, пусть даже умного и талантливого, ребенка или интересы цивилизации — он не стал бы разводить гуманистические нюни.