— Помилуйте, какой шантаж? Я, в отличие от вас, не прячу и не уничтожаю никаких вещдоков. И свидетельских показаний не утаиваю. У меня всего лишь имеется гипотеза, которой я вправе распоряжаться по своему усмотрению. Поделиться ей с моим приятелем лейтенантом или нет. Мне ведь надо о чем-то писать. И лично я бы предпочел написать о комбинате, а не о вас. Но если вы настаиваете на обратном…

Славест, не говоря ни слова, вдруг полез во внутренний карман плаща, и Николая ужалил мгновенный испуг: что, если он достанет пистолет? Какой-нибудь наградной «маузер»… хотя Славест не настолько стар, но все равно… Этот скверик в двух шагах от комбината и улиц, по которым, пусть и не сплошным потоком, ехали машины, внезапно показался Селиванову вовсе не таким безопасным местом, как он думал, когда назначал встречу здесь. Машины где-то там, за сплошной стеной заброшенных ларьков, а здесь вокруг — ни души… тем более если Славест и в самом деле возомнил, что теперь ему можно все…

Но прежде, чем эти мысли Николая успели оформиться в какое-либо действие, рука старика вынырнула из-под плаща. Никакого оружия в ней не было. Только небольшой прямоугольник бумаги скверного качества.

— Вот — сказал Славест.

Николай взял тонкий листок. Это был такой же временный пропуск, как и тот, по которому он уже проходил на комбинат, только полоска поверху была не синей, а черной. Его имя было вписано синей ручкой аккуратными печатными буквами.

— И это все? — недоверчиво спросил Селиванов. — Я думал, пропуска во внутренний круг… ну, более солидные, что ли. Может, даже с фотографией и отпечатком пальца.

— Нет. Все разовые пропуска однотипные. Синяя полоска внешний круг. Красная — средний. Черная — внутренний.

— Выглядит так, словно вы просто отксерили стандартный бланк для внешнего круга, — продолжал сомневаться Николай, вертя бумажку в руках.

— Там печать.

— Ну, допустим, не ксерокс, а цветной принтер — хотя и изготовить такую печать не особо сложно… И почему я получаю это из ваших рук, а не в бюро пропусков, как в прошлый раз?

— Не нравится, можете не брать, — огрызнулся Славест Это то, что вы просили. Других разовых пропусков на комбинате нет, уж извините.

— Хорошо, хорошо. Но вы ведь понимаете, что если меня с этой бумажкой завернут на проходной, я всегда могу таки позвонить Сысоеву?

— Не завернут. Будьте на проходной сегодня в 11:30. Не опаздывайте.

— Но ведь сейчас уже… вы что, имеете в виду 23:30?

— Именно.

— Комбинат работает по ночам?

— Он работает круглосуточно.

— Да? Сейчас он, кажется, скорее простаивает круглосуточно… Ну ладно, а дальше куда?

— Вам покажут.

— Вы ведь не надеетесь, — криво усмехнулся Николай, — что охранник расстреляет меня прямо на входе? (На миг эта картина — выстрелы в совершенно пустом по ночному времени помещении проходной, или в коридоре в спину — живо представилась воображению Селиванова, но он ее отмел. Все-таки государственное предприятие, а не бандитский притон…) На всякий случай хочу предупредить, что мой главный редактор знает, куда я иду.

— Не расстреляет, — серьезно ответил Славест. — Вам, либералам, всюду расстрелы мерещатся.

— Вы, коммунисты, дали нам для этого достаточно оснований, — не удержался Николай и снова приблизил бумажку к глазам, пытаясь высмотреть какой-нибудь подвох. — Вот интересно мне, кто из действующих сотрудников комбината столь охотно выполняет просьбы пенсионера? Тем более такие просьбы — пустить постороннего в святая святых… Уж точно не Червяк, я полагаю.

— Вы получили то, что хотели, — повторил Славест. — Теперь прощайте. Разговор с вами мне… обременителен. Николаю впервые пришло в голову, что натянутое выражение на лице Славеста может объясняться не только личной и идеологической неприязнью, но и физической болью. Впрочем, никакой жалости и сочувствия к этому типу он все равно не испытывал.

— Прощайте, — кивнул Селиванов, оставаясь на месте. Первым поворачиваться к Славесту спиной ему все же не хотелось.

Старик побрел прочь под дождем по проходу между закрытыми киосками. Николай провожал его взглядом, пока он не скрылся за углом последнего из ларьков.

Можно было, в принципе, проследить, на какой машине он уедет, но зачем? Если и впрямь придется обращаться в милицию, то той хорошо известно, какой автомобиль зарегистрирован на гражданина Карлова. И отпечатки протекторов снимут, если что, и сличат с теми, что должны были обнаружить недалеко от тела…

Интересно, прикончит ли теперь Славест Джульбарса, чтобы избавиться от главной улики? По-хорошему, это следовало сделать сразу — подозрительность подозрительностью, но без прямых доказательств… хотя о его родстве с Петькой мало кто знал… Надо полагать, старик все же привязан к псу. Вопрос лишь, насколько. У совка была собака, он ее любил, она съела кусок сына, он ее убил… Впрочем, скорее всего, разоблачать его все же не понадобится. Чем больше Николай об этом думал, тем более приходил к выводу, что пропуск действующий. Славест подготовил его заранее, еще не зная, что его ждет обвинение в убийстве; конечно, если бы речь шла лишь об обмене доноса на пропуск, Карлов мог бы смошенничать — ведь покарать его потом было бы проблематично. Но он не отказался от своего плана, узнав, что обстоятельства поменялись… И то, что он сообщил о своей болезни, пожалуй, объясняло ту легкость, с какой он согласился пожертвовать государственным секретом ради частного. На пороге смерти — отнюдь не плакатной и не героической — для него, наверное, личное действительно стало важнее идеологической шелухи. И вполне возможно, что пса на Петьку он все же спустил не только и не столько в порядке самозащиты, сколько желая под конец исправить зло, принесенное им в мир. Возможно — и даже вероятно — что он сознательно пустил его в квартиру с этой целью…

Николай тщательно спрятал пропуск в глубине внутреннего кармана, а затем пошел обратно — туда, где скучал у бровки в своей колымаге Сашка.

— Домой, — барским тоном бросил Селиванов.

— В Москву, что ли? — осклабился водила.

— Пока что на Ударников, — ответил Николай не расположенным к шуткам голосом. — И ты понадобишься мне сегодня ночью.

— Да я ж не баба, — Сашка, наоборот, явно пребывал в хохмаческом настроении.

— Я тебе плачу не за плоские шутки, — произнес Селиванов уже с явным раздражением. — В 23:00 будь у моего дома.

— Куда поедем? — осведомился Сашка.

Николай хотел честно ответить, но интуиция в последний миг заставила его удержаться.

— Там узнаешь, — только и сказал он.

— Ну хоть не загород? Бензина-то хватит? А то тут ночью х… где заправишься…

— Нет, все в пределах города.

— А обратно когда?

— Там видно будет.

— Поди туда, не знаю куда… — проворчал Сашка. — Ладно, хозяин — барин. Только за ночные сверхурочные добавить бы надо.

— Получишь двойную плату, успокойся.

Сашка удовлетворенно замолк.

По дороге Николай думал, чем заняться до вечера. Вполне возможно, что это его последний день в Красноленинске. Последний шанс осмотреть то, что он еще не видел… Но что здесь еще смотреть? Пресловутую тюрьму? Стадион «Трудовые резервы»? Краеведческий музей с виселицей и диорамой — который, кстати, по будням все равно закрыт? Местные питейные заведения? Нет уж, пожалуй, он сыт здешними достопримечательностями по горло… Имело бы смысл лично пообщаться с «вервольфами», но тут он допустил ошибку, предупредив Косоротова, который оказался вовсе не невинной жертвой чужой интриги. Что именно тот рассказал своим, неизвестно, но теперь к «вервольфам» лучше не соваться… Так что, пожалуй, он останется дома в компании ноутбука. Чертовски хотелось выйти в интернет и проверить почту и новости, он ведь уже почти неделю не был в интернете… Напроситься, что ли, к Светлане, чтобы пустила его попользоваться гостиничным? Хотя она ведь сейчас не на работе, у нее отгул из-за похорон… Да ладно, еще денек можно и потерпеть.

Хотя, с другой стороны, еще не факт, что он уедет отсюда завтра. Вполне возможно, что то, что он увидит во внутреннем круге, станет не завершением, а лишь началом большого расследования… Главред ему, кстати, так и не перезвонил. Хотя — чего перезванивать, пока нет конкретного результата. Ну и хорошо, что не звонит. Николай, как всякий идейный одиночка, не любил, когда ему лезут под руку с руководящими указаниями, особенно — на решающем этапе.

Сашка остановил машину возле безруковской избы.

— До вечера точно не понадоблюсь? — уточнил он. — А то, если у нас сегодня ночная смена, мне хоть выспаться надо.

— Высыпайся, — милостиво разрешил Селиванов и выбрался под дождь. Как этот город еще не смыло к черту при такой погоде…

Самому ему отсыпаться впрок не требовалось, так как он вообще редко ложился спать раньше двух-трех часов ночи и не думал, что его экскурсия затянется дольше. Он в очередной раз пополнил и отредактировал свои записи, затем посмотрел последний оставшийся на ноутбуке фильм (ничего особенного, но спецэффекты неплохие), затем не спеша съел очередную курицу с картошкой. Бабка во время ужина хранила молчание, и Николай решил дать ей знать, что все же получил ее предупреждение.

— Алевтина Федоровна, мне Женя говорил, что вы в шахматы играете — это правда?

— Играла когда-то в молодости…

— Так, может, вспомним молодость? А то мне тут, сами понимаете, не с кем…

Старуха сперва отнекивалась, но дала себя уговорить. Поначалу она бодро разыграла классическую испанскую партию, затем на ровном месте зевнула ладью и сдалась. Николай благородно предложил ей переходить, но старуха отмахнулась: «Да ладно, баловство это все. У меня все равно сериал скоро.» Никаких новых намеков с ее стороны так и не последовало.

Когда Селиванов вставал из-за стола, зазвонил его мобильник. Николай поспешно вытащил телефон, шагая в свою комнату, но это был не кто-то из красноленинцев и не главред. Это был звонок, которого он ожидал меньше всего — от его собственной матери.

— Да, мам. У тебя что-то случилось?

— Нет, Коленька, ничего не случилось. Просто не звонишь давно, вот, решила проведать…

— Ну ты ж понимаешь, я работаю, — ответил Николай, чувствуя все же укол совести — во время этой командировки по вечерам у него свободного времени хватало. Уж вместо очередной партии в Minesweeper определенно можно было позвонить родителям. Правда, это обычно приводило к разговорам, затягивавшимся куда дольше, чем партия в Minesweeper, во время которых Николай начинал скучать.

— Занят сейчас?

— Вот как раз сейчас — нет. Думаю, к понедельнику уже вернусь в Москву. А у вас там точно все в порядке? что-то у тебя голос какой-то…

— Да нет, с нами-то что случится. Живем тут, как два старых крота… За тебя вот, Коленька, сердце неспокойно. Все-таки работа у тебя опасная, а ты еще и не звонишь.

— Да чего там опасного, — усмехнулся Николай, — чай, не спецназовец.

— Ну все-таки, каким большим людям дорогу переходишь. В нашей ведь стране, сам знаешь… Вот и по последней твоей статье опровержение вышло. В суд-то не подадут теперь на тебя?

— Пусть попробуют, — осклабился Николай. — Им же дороже выйдет. В их интересах сейчас замять эту историю как можно скорее… — и, наверное, отсутствие иска к газете было частью соглашения с главредом, подумал он.

— Хотя суд — это еще не самое страшное, что у нас может случиться, — продолжала мать. — Ты бы поаккуратнее все-таки писал. Холодова вон убили, и Листьева тоже… типун мне на язык, конечно…

— Мама, я все знаю про Холодова и Листьева, — раздраженно откликнулся Селиванов. «И про других убитых журналистов, дела которых получили меньший резонанс в СМИ», — добавил он про себя. — А в ДТП у нас каждый год погибает 35 тысяч человек, больше, чем за всю афганскую войну — так что теперь, на улицу не выходить? А сейчас я вообще сижу в жуткой провинциальной дыре, где уж точно никакие краденые миллиарды не крутятся — ты бы видела эту нищету и убожество… Это будет, наверное, самая скучная из моих статей, — уверенно врал он, — так что не волнуйся.

Мать, конечно, ответила, что постарается, но материнское сердце не волноваться не может (заставив его в очередной раз поморщиться от этого пафосного выражения), после чего общение сползло в неизменный разговор о пустяках, который всегда вызывал у Николая скуку и который он не знал, как прервать, чтобы не обидеть. Все-таки звонил он действительно редко, а навещал родителей еще реже.

Наконец ему удалось завершить беседу. Он посмотрел на индикатор и поставил мобильник на подзарядку. И в тот же миг в его окно постучали.

Удивленный Николай подошел к окну, запоздало подумав, что его силуэт в освещенном проеме является прекрасной мишенью, и раздернул занавески. На него, озаренное светом из комнаты, смотрело бледное лицо, в котором он даже не сразу узнал Светлану. Он попытался открыть окно, но рама, не открывавшаяся, похоже, годами, захрясла намертво. Женщина делала ему какие-то округлые знаки рукой, потом приложила палец к губам, и Селиванов понял, что она просит его выйти на улицу, но ничего не говорить старухе.

Все более недоумевая, он повиновался. Свет на кухне был уже погашен, и из-за двери спальни хозяйки доносились приглушенные телевизионные голоса. Николай набросил куртку и вышел на крыльцо. Холодный ветер тут же швырнул в лицо мелкую морось.

— Слава богу, вы дома! — Светлана кинулась к нему и буквально вцепилась в его запястья, но в следующий миг испуганно разжала пальцы. — Я звонила, но не могла дозвониться…

— Что случилось? — спросил Николай, чувствуя, что на сей раз ситуация гораздо хуже, чем когда ее вызвали для опознания трупа Петьки.

— Идемте в мою машину… — она потащила его к припаркованному «жигуленку». Что ж, разговаривать там было, бесспорно, удобнее, чем на ветру под дождем. Николай забрался на переднее пассажирское сиденье и по привычке со всей силы хлопнул дверцей, лишь в следующий миг со смущением вспомнив, что это не сашкина «Волга». Но Светлана, кажется, даже не заметила столь неделикатного обращения со своей машиной.