Внезапно ему пришла в голову мысль, каким образом можно все это остановить. Он подозвал Васильчикова, который, похоже, так заслушался, что не хотел отвлекаться — но в конце концов все же подошел, с укором глядя на нарушителя плавного течения церемонии. «Аркадий Семенович, это ошибка! — сказал Николай. — Меня нельзя хоронить, я же живой!»

«Николай Анатольевич, — укоризненно покачал головой Васильчиков, — ну вы же разумный человек. Как же вы можете быть живым, если вы, в некотором роде, здесь? У нас живых не хоронят.»

Сраженный этим аргументом, Николай замолчал. Мальчик кончил читать. Четверо в кепках подняли крышку и накрыли ею гроб. Николай услышал, как они заколачивают гвозди, и вот только тут его накрыл настоящий ужас.

«Эй! — закричал он. — Стойте! Прекратите! Выпустите меня! Я живой!»

Он пытался колотить изнутри по крышке, но руки, как это часто бывает во сне, не слушались, и его сознание пронзила новая мысль — а может быть, они правы? Может, ему только кажется, что он жив? Ну не могут же все, кроме него, ошибаться!

Но тут по крышке гроба застучали комья земли, и Николай снова заорал в ужасе: «Нет! Нет! Выпустите меня! Только не так!!!»

Невероятным усилием он все же сумел вскинуть руки — и они ушли в темноту, не встретив препятствия. Неужели гроб — это иллюзия? Или он уже бесплотен?

Лишь несколько секунд спустя он понял, что лежит на спине не в гробу, а на кровати, и тьма в комнате — не могильная, а обычная ночная. Стук сверху, однако, продолжался, и Николаю потребовалась еще пара секунд, чтобы сообразить — это барабанит по крыше дождь. Не обычная красноленинская тягомуть, а, похоже, довольно-таки сильный ливень. Может, даже с градом, хотя град, вроде как, для осени не характерен. Впрочем, от местной аномалии можно ожидать чего угодно…

Николай встал, не зажигая света, подошел к окну, выглянул в щель между занавесками, почти уверенный, что увидит там длинную фигуру в кепке — или, может, в дождевике, по случаю такой погоды. Но там никого не было.

Он вернулся в постель, с запоздалым смущением понадеявшись, что кричал только во сне и не разбудил хозяйку. Некоторое время лежал с открытыми глазами, чтобы уж точно избавиться от остатков кошмара. Из длинной поэмы, прочитанной над его гробом, в памяти, однако, засела одна строфа:

По сравнению с обычным бредом, который приходит в голову под видом стихов во сне — и из которого, скорее всего, состояла остальная «поэма» — это четверостишие выглядело достаточно складно, хотя, конечно, все равно оставалось бредом. Кого «их», при чем тут Воронеж?

Кстати, рифма «проворонишь — Воронеж» только на первый взгляд кажется хорошей, а на самом деле это «ботинки-полуботинки». Лучше уж тогда «похоронишь»… мда, в тему.

Спать не хотелось, но вставать в такую рань не было никакого смысла, тем более что Николай понимал — организм, не получивший положенного минимума, все равно потом потребует свое. Так что некоторое время он ворочался, пытаясь настроиться на расслабленно-элегический лад, вспоминая канарские пляжи и разноцветные осенние леса штата Нью-Йорк. В конце концов он все же заснул.

Когда он проснулся, было светло — как обычно бывает светло в середине пасмурного дня. Селиванов еще некоторое время лениво лежал в постели, думая, что раз старуха его не будит, то он имеет законное право поспать еще. Затем его мозг все же окончательно вышел из спящего режима, заставив Николая посмотреть на часы. Ё-мое, почти полдень! Похоже, он так старался уснуть ночью, что результат превзошел ожидания. Ничего смертельного, впрочем, нет, на это утро он ничего не планировал — но почему же Алевтина Федоровна не позвала его завтракать? Не из-за обиды же на раскрытую вчера тайну, в самом деле…

Ответ пришел практически сразу. Потому что старуха мертва. Она умерла этой ночью, не пережив вчерашний разговор. Инфаркт или инсульт. А может, даже и самоубийство.

Только этого мне не хватало, с тоской подумал Николай. Значит, придется сейчас звонить… кому? ну, очевидно, Светлане, а там уж пусть она со всем разбирается… Ей, конечно, не позавидуешь — во время одних похорон узнать о необходимости других… притом, что Петьку она хоронит исключительно по обязанности, а вот бабушку, похоже, в самом деле любила… И можно ли будет после этого остаться на квартире? Скорее всего, жилье в Красноленинске ему нужно лишь на ближайшие день-два, но не хотелось бы ради этой пары дней куда-то перебираться… И не начнет ли какой-нибудь Сысоев досаждать очередным расследованием, особенно если окажется, что смерть не вполне естественная? Не лучшая перспектива, учитывая, что кроме Николая и старухи в доме никого не было…

У Селиванова даже мелькнула малодушная мысль сделать вид, что он ничего не заметил — по крайней мере, до вечера — но он тут же отогнал ее как и недостойную, и неконструктивную. К тому же — что, если у старухи был, как говорили в старину, удар, но она еще жива? Тогда надо не лежать и размышлять, а скорей звонить в «скорую»! Которая здесь не выезжает к людям старше семидесяти… ну, пусть только попробует не выехать!

Николай вскочил с постели, торопливо натянул штаны и рубашку и, не обуваясь, с мобильником в руке выскочил в коридор. Повернул и дернул ручку комнаты хозяйки — и, подтвердив его худшие опасения, дверь открылась.

Ее кровать, однако, была заправлена и пуста. Это, впрочем, еще ничего не значило. Раз дверь не заперта, значит, старуха где-то здесь. Несчастье могло случиться с ней на кухне или в туалете…

Туалет и ванная были ближе, и Николай сперва проверил там — но вновь не обнаружил тела. Тогда он поспешил на кухню — и, уже сворачивая туда, наконец обратил внимание на вешалку в прихожей. Пальто и демисезонные боты Алевтины Федоровны отсутствовали. Выходит, она все-таки ушла.

Уже спокойно он вошел на кухню и обнаружил на столе записку: «Николай, я стучала, но вы не ответили. В духовке сырники, можете разогреть. Не забудьте, пожалуйста, потом перекрыть газ.»

— Тьфу ты! — воскликнул он в сердцах. Эти напоминания насчет газа успели его изрядно достать — тем более в сочетании с неприятными минутами, которые он только что пережил. Хотя, рассуждая рационально, старуха, конечно, не виновата. С ним действительно такое бывало — если он знал, что к такому-то часу непременно надо встать, то нередко просыпался даже и без будильника, но вот если позволял себе расслабиться, то мог продрыхнуть лишнюю пару часов, игнорируя любые внешние раздражители.

Стало быть, Алевтина оказалась крепче, чем он о ней подумал. Но почему она не заперла дверь своей комнаты? Торопилась на похороны? Все же терзалась переживаниями из-за вчерашнего? Или… может быть, она специально хотела, чтобы он что-то нашел?

Николай вспомнил, как она пыталась привлечь его внимание шумом под дверью во время визита Петьки, но при этом не решалась прямо звать на помощь. Да, пожалуй, с нее станется…

И, во всяком случае, он может взглянуть на фотоальбом.

Он снова вошел в комнату старухи, почти уверенный, что она вернется домой прямо сейчас, но из прихожей по-прежнему не доносилось никаких звуков. Николай сразу же свернул к шкафу и взял с полки альбом, стоявший на прежнем месте.

Он быстро пролистнул страницы, которые уже видел, и добрался до того места, где хозяйка вдруг прекратила показ. Чувствуя, как пульс отдается в кончиках пальцев от предвкушения, Селиванов перевернул страницу — и не увидел ничего неожиданного. Как он и предполагал, там были цветные свадебные фото Светланы (Михаил в черном смокинге с бабочкой отрезан не был; на тот момент он выглядел заметно стройнее и волосатее, чем теперь, хотя залысины уже ясно обозначились); на правом развороте она уже держала на руках младенца — очевидно, Женю. Дальше последовали другие фото семьи Косоротовых-Безруковых с постепенно подрастающим мальчиком — все трое смотрят в объектив (родители — широко, даже слишком широко улыбаясь, двухлетний Женя по центру — насупившись), Женя на коленях у прабабушки, Женя на плечах у отца, Женя на трехколесном велосипеде, Женя с матерью, Светлана одна в летнем платье кокетливо крутит на палец распущенные волосы, вся семья отдыхает где-то у воды, Светлана с бабушкой, Женя за столом, на столе румяный пирог, на заднем фоне — разноцветные воздушные шарики (не иначе, день рожденья, но других детей в кадре нет; в глазах мальчика ясно читается «ну когда вы уже кончите возиться с вашим дурацким аппаратом и дадите мне поесть?!»), Светлана в пальто с меховым воротником на снегу, Женя с ранцем и тощим букетом, держа маму за руку, шагает в первый раз в первый класс (в глазах — бесконечная тоска узника, которого судья только что приговорил к лишению свободы на 11 лет), Светлана, держащая в руках, словно два веера, рыжие и желтые осенние листья (довольно-таки блеклые, по правде говоря), Женя с отцом над шахматной доской и… дальше уже только несколько фото одинокой Светланы и все. Отсутствие новых фото Михаила понятно, но почему ни одной фотографии мальчика за последние четыре-пять лет? Неужели у Алевтины Федоровны возникла некая хроническая антипатия к правнуку? Из-за чего? А может, все гораздо проще — его родители обзавелись цифровым аппаратом и перестали делать бумажные фото? Но ведь новые карточки Светланы есть… Селиванову вспомнилось, как Женя без особого энтузиазма воспринял идею поехать к прабабушке, а она сама, поохав для порядка, слишком быстро вернулась к телевизору. Впрочем, его номер все же есть в ее мобильнике… другое дело, часто ли она им пользуется? Впрочем, вот это уж точно не относится ни к комбинату, ни к «Вервольфу», ни к чему-либо еще интересному. По всей видимости, причина, по которой старуха не показала ему альбом до конца, была именно той, о которой и подумал изначально — надежда на мужской интерес гостя к внучке, коему сведения о детях определенно не способствуют…

«Иногда я его боюсь», — вспомнились Селиванову слова Михаила.

Он снова всмотрелся в лицо над доской на последней фотографии. Нет, конечно, ребенок как ребенок (и совсем даже не похожий на статую в парке… вот же дурацкий сон, до сих пор в башке сидит). Менее улыбчивый, чем обычные дети его возраста… ну так во многом знании многие печали. Это Николай знал и по собственному детству.

На всякий случай он долистал альбом до самого конца, но там были только пустые страницы. Николай с сожалением закрыл и поставил альбом на место. Никаких сенсаций, никаких тайных посланий. Это только в чеховских пьесах все ружья стреляют, а жизнь не обязана следовать законам драматургии. Он повернулся, чтобы уйти, и только тут заметил кое-что необычное.

На столе стояла шахматная доска с расставленными фигурами. Удивительно, как он умудрился не заметить ее сразу — ну да, сначала ведь он высматривал бездыханное тело на полу, потом — устремился прямиком к фотоальбому… поразительна все же избирательность человеческого восприятия… Он помнил слова Жени, что когда-то давно старуха играла в шахматы, но теперь уже все перезабыла. Или все-таки не все? Но прошлым вечером и нынешним утром играть ей было явно не с кем… если, конечно, никто не приходил, пока он так крепко спал…

Заинтригованный, Николай подошел к столу и сразу же понял, что это не недоигранная партия. Скорее, задача. Становилось все интереснее. Пусть он уже знал, что Алевтина Федоровна — не полуграмотная крестьянка, представить ее смотрящей телевизор или перечитывающей Евангелие (особенно после пробужденных вчера воспоминаний) было куда проще, чем решающей шахматные задачи из какой-нибудь газеты.

Судя по обилию черных фигур, белые едва ли могли рассчитывать на победу. Скорее их задача состояла в том, чтобы избежать поражения.

Однако, взглянув на доску, Николай сразу понял, что, несмотря на возможность провести ферзя (или любую другую фигуру), задача не имеет решения. На любой ход белых следует Ke2-c3, и белые, в зависимости от предыдущего хода, получают мат либо на b5, либо на a4, либо на a6.

Ну и? Какой тогда в этом смысл?

Ke2… «Конь едва…» Может, это и есть послание, которого он ожидал? То, что бабка не отважилась ни сказать, ни тем более написать… «Конь едва цэтри мат.»

Нет, не вытанцовывается. Бессмыслица. Может, анаграмма? Неужто старуха настолько хитроумна? Он попробовал попереставлять буквы и понял, что это тупик.

А если краткая нотация? Kec3… конь е ц 3… «Конец». Тройка, скорее всего, ни при чем — старуха действительно не гроссмейстер, чтобы составлять слишком сложные ребусы, да и к тому же ей нужно было сделать задачу достаточно простой, чтобы он не поленился разбираться. «Ты думаешь, что ты в одном шаге от того, чтобы пройти в ферзи, а на самом деле, что бы ты ни делал, тебе конец.» Вот что означает это послание.

Ай да Алевтина Федоровна… Или это все-таки лишь игра его собственного воображения? Он знал по опыту, как опасно бывает увлечься красивой версией. Красота еще не означает верности, ни в каком из смыслов… Одно ясно — спрашивать старуху он не может, ибо это означает признание, что он без спроса заходил в ее комнату. Конечно, это не такой смертельный грех, он всегда может сказать, что испугался, не случился ли у нее приступ (как оно изначально и было), а потом заметил доску и заинтересовался… но тот факт, что она оставила доску здесь, а не на кухне (одновременно оставив дверь незапертой и, может быть, на самом деле даже и не попытавшись его разбудить) — ясный знак, что она не желает от него никаких вопросов. И, если он таковые и задаст, осмысленных ответов не будет.

Николай еще раз взглянул на фигуры. У белого короля существовал лишь один способ спастись, но этот способ не предусмотрен шахматными правилами. Покинуть доску. Вернуться в свою Москву и написать проходную статью о загибающемся моногороде. Не самую плохую, кстати, статью — сочной фактуры у него уже достаточно — но и без каких-либо сенсационных откровений. На которые он, впрочем, и не рассчитывал, когда ехал сюда… Нет уж, дудки. Еще не хватало ему руководствоваться страхами восьмидесятилетней старухи, никогда не работавшей никем серьезнее смотрительницы провинциального музея с парой посетителей в день. Если она додумалась зашифровать свою мысль в виде шахматной задачи, это еще не значит…