Вот, стало быть, в каком грехе рожден был Петька — и вот что терзало Славеста с тех пор, как он узнал правду. Маша была его единокровной сестрой. Кажется, инцест он считал делом более страшным, нежели убийство миллионов во имя коммунистической идеологии. Впрочем, результат этого инцеста действительно оправдывал древнее табу.

— А Васильчиков? — мягко спросил Николай. — Я имею в виду старшего. Следователя. Ему было нужно… то же самое?

— Вы же понимаете, я уже не была невинной девушкой, когда шла к нему. Я знала, что ему может понадобиться. Но я не подозревала, что это будет так… грязно. Он и его дружки… из того же ведомства… И все тот же разговор — только попробуй жаловаться. Только теперь все было гораздо хуже. Я не могла даже сбежать, хотя меня не арестовывали. Потому что от них зависела жизнь отца. Они оставили меня в покое сами, когда уже слишком заметно вырос живот. Им стало противно. Переключились на кого-то еще… А отца, как вы знаете, все равно убили, — помолчав, Алевтина Федоровна добавила: — Честно говоря, я надеялась, что после всего, что они со мной делали, будет выкидыш. Но, как говорится, все к лучшему. Не родилась бы Маша, не было бы и Светочки… Вы только ей про это все не рассказывайте, — спохватилась старуха. — Незачем ей это знать.

— Не буду, — автоматически пообещал Николай и тут же вспомнил, что собирался вставить эту историю в свою статью. Конечно, не называя имен, но причастные лица все равно все поймут… Впрочем, если он разгадает тайну комбината — и если его предположения, на первый взгляд фантастические, подтвердятся — то это будет сенсация, далеко затмевающая не только этот сюжет (отдающий, по правде говоря, индийской мелодрамой), но и клуб «Вервольф» с его покровителями в органах.

— Школу я в результате так и не закончила, — продолжала старуха. — Про вуз уж и не говорю… Работала билетершей в кинотеатре «Родина», потом в краеведческом музее…

— Это там, где диорама, изображающая, как ваш отец командует расстрелом? — произнес Николай более жестким тоном, чем хотел.

— Ну, да… хоть так могла на него посмотреть.

— И рассказывали экскурсантам официальную версию? Что это он расстреливал?

— Рассказывала, что делать… но фамилию я не называла! — поспешно заявила Алевтина Федоровна. — Ее там и на табличке тоже нет.

«А если бы была?» — подмывало спросить Николая. «Если бы велели называть?» Но он пожалел старуху.

— А Васильчиков… в смысле младший… вас шантажирует этой бумагой? — спросил он вместо этого.

Старуха некоторое время молчала.

— С Аркадием Семеновичем у нас свои отношения, — сказала она наконец. — Вам это ни к чему.

Vrdl, вспомнил Николай. Действительно «вурдалак»? А может, даже «выродок», введенное с ошибкой — лишнее нажатие на кнопку старческим пальцем? Но спросить об этом — значит признаться, что он лазил в ее телефон. Расшифровка может быть и вполне безобидной. Что вообще может понадобиться отставному КГБшнику от 80-летней пенсионерки? Уж точно не интимные услуги. А также не деньги и не политическое влияние — Алевтина Федоровна, очевидно, не располагала ни тем, ни другим. Пусть, действительно, сами разбираются в своих отношениях… в этом вечном российском переплетении жертв и палачей, где одно переходит в другое, как лента Мёбиуса…

— Смотрите, Алевтина Федоровна, — сказал, тем не менее, Николай. — Если на вас кто-то давит… к чему-то принуждает, особенно незаконно… я мог бы помочь. Я ведь из Москвы, мне ваши местные власти не указ. Могу устроить такое, что им не поздоровится.

— Не надо ничего устраивать! — поспешно сказала старуха. — Все нормально. И Светочке ничего не говорите, вы обещали.

— Хорошо, как скажете, — он поднялся из-за стола и забрал бумагу. Алевтина проводила ее взглядом. — Спасибо вам за откровенность. Я понимаю, вам было тяжело об этом говорить. Но, говорят, когда с кем-то поделишься, становится легче.

— Да… наверное.

Вернувшись к своему ноутбуку, Николай быстро добавил в файл combinat.doc еще несколько абзацев, затем задумался. Если Славест не соврал насчет пропуска, возможно, он узнает, что производит комбинат, уже завтра. Или послезавтра, если пропуск заказывается за день. Неужели так просто? Ради какого-то доноса шестидесятилетней давности твердолобый коммунист раскроет либеральному журналисту тайну государственного значения? Попадая при этом, весьма возможно, под серьезную статью и подставляя под статью также и его… особенно если он действительно решится это публиковать. Но если речь действительно идет о каких-то противозаконных экспериментах над людьми — психотронных, генетических, каких угодно — тогда к черту все тайны этого ублюдочного государства. Если главред наделает в штаны — а, скорее всего, так и будет — он, Селиванов, найдет, куда отправить свои материалы. Он оповестит об этом мир, и сделает это достаточно быстро, чтобы ему не успели заткнуть рот. Потом его, конечно, попытаются посадить, как Вила Мирзаянова… и, вполне возможно, посадят, несмотря на международный скандал. Разумнее все же сначала выехать за границу, прежде чем выступать с разоблачениями. Если ему дадут выехать, конечно. Если о его визите во внутренний круг не станет известно раньше времени. И, кроме того, для разоблачений нужны доказательства. Что бы он ни увидел своими глазами, если он не сможет это заснять, а лучше прихватить какие-нибудь образцы… Впрочем, все это пока что дележка шкуры неубитого комбината. Да уж, воистину неубитого. Горбач бил-бил — не добил, Ельцин бил-бил — не добил, журналист бежал, бумажкой махнул…

Но можно ли отдавать эту бумажку Славесту? Еще недавно Николай иронизировал, спрашивая у него, не собирается ли он убить доносчика, но теперь склонен был отнестись к такой угрозе серьезно. Ибо, похоже, одного человека Славест уже убил. Того, кого считал своим позором. Вполне возможно, может убить и второго, кого считает виновником детдома, отречения от родителей и всей своей правоверно-коммунистической жизни. И Николай не мог сказать, что не понимает его. Если бы его собственные родители погибли из-за чьего-то доноса, он бы и сам желал смерти доносчику и не простил бы его, сколько бы лет ни прошло. Другое дело, что он бы, в отличие от Славеста, не пошел служить их убийцам… И мог бы изменить свое мнение, узнав о причине доноса. А Славест, очевидно, уже давно знает о связи его отца и Алевтины. Но не о самом доносе, очевидно — хотя и может о нем догадываться…

Однако действительно ли Славест может заплатить обещанную цену? Вот будь на его месте, скажем, Червяк… а Славест теперь уже просто пенсионер. Под силу ли ему раздобыть пропуск в особо секретную зону для первого встречного? Не исключено, конечно, что у него тоже сохранились некие «рычаги». Скажем, компромат на того же Червяка. Но даже если так — захочет ли он играть честно? Он ведь может дать ложное обещание или ничего не значащую бумажку, над которой на проходной просто посмеются… в лучшем случае. И как от этого защититься? Тащить его с собой?

Впрочем, позвонить лейтенанту Сысоеву и сдать ему Славеста никогда не поздно. Поднимать с ментами тему «Вервольфа» пожалуй что не стоит. В том, что они крышуют местный алкогольный бизнес, сходятся, кажется, все, но это еще не значит, что они заинтересованы в сохранении status quo. Вполне возможно, что Вовка и Джабир сумели с ними договориться на новых условиях. И спецоперация, о которой говорил Васильчиков, конечно, может оказаться лишь прикрытием для зачистки поляны под ФСБ — но может быть, чем черт не шутит, и правдой. Реальной борьбой с наркоторговцами и коррумпированными ментами. И мешать ей, не получив твердых доказательств, что это не так, было бы безответственно. Кроме того, милиция — это не единый монолит. Круговая порука для нее, конечно, характерна, но личная жадность может быть сильней. Если в какой-то схеме участвует начальник или коллега Сысоева, это еще не значит, что что-то с этого перепадает и самому Сысоеву. И если будет дана команда на очищение рядов… Так что тут — неопределенность. Но это что касается «Вервольфа». А вот сугубо частное убийство без ведущих «куда не надо» нитей ни Сысоев, ни его товарищи, вероятно, на халяву раскрыть не откажутся. Записав файл, Николай решил позвонить своему главреду. Теперь у него уже были промежуточные результаты, которыми не стыдно поделиться… и к тому же не помешает подстраховаться на случай, если кто-то не поймет, как невыгодно трогать известного журналиста. Время было еще совсем не позднее, однако после пяти гудков в трубке откликнулся автоответчик. Что ж, возможно, главный отправился куда-нибудь в театр или еще на какое-нибудь светское мероприятие. Ничего странного в этом не было, но Николай испытал укол досады. Что ж, придется диктовать на автоответчик, в самой, конечно, лаконичной форме. Он рассказал про «Вервольф», не называя, однако, имени Косоротова, а про комбинат сказал лишь, что наклевывается, весьма возможно, сенсация первой величины, но пока об этом говорить рано — ситуация должна проясниться, если он получит пропуск во внутреннюю зону комбината, который ему обещал бывший высокопоставленный сотрудник комбината Славест Карлов. Делиться с шефом неподкрепленными гипотезами, тем более подходящими под ярлык «параноидальная конспирология», смысла не имело; инструкции насчет «не разыгрывать из себя Штирлица» Николай тоже помнил хорошо и потому постарался сформулировать все так, чтобы у главреда не возникло никаких сомнений насчет законности и безопасности чаемого визита. Иначе, чего доброго, главный позвонит ему и прямо запретит лезть на комбинат…

Ночью Селиванову снились похороны.

Похоронная процессия двигалась по какой-то длинной сырой серой улице, тянувшейся от церкви к кладбищу. Больше на улице не было ничего, кроме высоких бетонных заборов по бокам. Четыре долговязых типа в кепках — их лиц не было видно — несли гроб. Сразу же за гробом шел Николай. Это были его похороны.

Вокруг шагали разнообразные люди; в большинстве своем это были красноленинцы — Светлана, Михаил, Алевтина Федоровна, Васильчиков, Славест и другие (во сне их было больше, чем тех, с кем Селиванов успел познакомиться наяву) — но были и иные: парочка московских приятелей, несколько коллег из газеты, включая главреда, еще какие-то смутно знакомые персонажи и вовсе случайные зеваки. Большинство знакомых выглядели не так, как в жизни, но во сне Николай не сомневался, что это именно они, и не удивлялся их обличию. Главред, к примеру, оказался совсем крошечного роста, практически карликом, с ленинской бороденкой, которую никогда в жизни не носил. У Славеста не было глаз, только пустые провалы, и его вел на поводке Джульбарс, который теперь был не овчаркой, а бультерьером. Где-то совсем на периферии шествия маячили бомжи со свалки.

С неба светило солнце, и хотя оно не освещало ничего, кроме грязи и бетона, настроение у всех было скорее приподнятое, чем траурное. С Николаем перешучивались, говорили ему что-то ободряющее, какой-то коротышка в кургузом пиджаке, с венчиком взъерошенных волос вокруг плоской лысины, подскочил к нему, воровато оглядываясь, шепнул на ухо «я ваш давний поклонник!», молниеносным жестом стиснул ему руку потной ладошкой и тут же шмыгнул прочь. Какая-то нескладная накрашенная девица сунула Николаю номер газеты с его статьей и попросила расписаться. Селиванов исполнил просимое и при этом заметил, что и его колонка, и соседние материалы на странице представляют собой некую бессвязную абракадабру.

Хотя он полностью отдавал себе отчет, куда и зачем идет, приподнятое настроение окружающих передавалось и ему. Он отвечал на шутки и улыбался в ответ на подбадривающие реплики; в какой-то мере ему было даже приятно, что все эти люди собрались здесь ради него. К тому же он думал о том, что надо успеть порадоваться солнцу, пока еще можно. В то же время на периферии сознания крутилась мысль, как бы избежать того, что ему предстоит, но он отвечал себе, что бежать все равно некуда, через эти заборы по бокам ему не перебраться, да и потом, ну, нельзя же подводить всех этих людей. Увидев, как вся одетая в черное — в какой-то старомодный дамский наряд XIX века — Алевтина Федоровна подносит к глазам кружевной платок, он даже растрогался. Нет, никак нельзя их подводить.

«А статью вы мне все-таки не сдали, — произнес оказавшийся рядом главред. — Ну, это ладно. Я все понимаю, похороны — уважительная причина, так что я на вас не в обиде», — хотя по его тону можно было понять, что это не вполне так.

«Кавасаки! Машина-зверь!» — доносилось с другого боку. Николай посмотрел и увидел, что Косоротов идет под руку со Светланой, оживленно обсуждая с ней мотоциклы. Между супругами царило полное взаимопонимание; о Селиванове они, похоже, вообще забыли.

Наконец процессия вошла в ворота кладбища. Повсюду торчали кресты с распятыми на них кошками. Гроб опустили на землю возле разрытой могилы, и один из носильщиков сделал приглашающий жест. Николай покорно лег внутрь. Теперь ему было страшно, но он не видел никакой возможности сопротивляться — ведь «так положено». Кто он такой, чтобы нарушать заведенный порядок? За это же наверняка накажут. Не могут не наказать.

Лежа в гробу, он, однако, по-прежнему ясно видел все вокруг. Главред зачем-то принес табуретку и поставил ее перед могилой, словно тумбу для прыжков на краю бассейна. Васильчиков заглянул в какую-то бумажку и объявил: «Слово для прощальной оды предоставляется Павлику! Где Павлик?»

Публика начала озираться; затем в толпе обозначилось движение: люди поспешно — пожалуй, даже слишком поспешно — расступались от чего-то, что двигалось извне. Когда раздвинулись ближайшие, Николай увидел мальчика в шортах, белой рубашке и кроваво-красном пионерском галстуке. Это был мальчик с вершины колонны в парке; теперь с его головой и конечностями все было в порядке, хотя лицо было почти таким же белым, как его рубашка. Прежде, чем он поднялся на табуретку, Николай понял, что это лицо Жени.

Мальчик начал читать звонким голосом какую-то невероятно длинную поэму, а Николай лежал в гробу и скучал. Он понимал, что когда ода закончится, его закопают, и в то же время хотел, чтобы все кончилось поскорее. У него мелькала мысль, нельзя ли как-нибудь понезаметнее вылезти из гроба и сбежать, пока все слушают чтеца, но он понял, что это невозможно. К тому же у него ведь нет документов. Свидетельство о смерти уже выписано, значит, назад пути нет.