Он подождал, втягивая голову в воротник куртки под дождем, пока Светлана закроет машину, и следом за ней поднялся на крыльцо. На стук в дверь (звонок здесь, похоже, отсутствовал) им открыли почти сразу — очевидно, Светлана успела предупредить бабушку по телефону, и та ждала гостей.

Старушка выглядела так, как Селиванов и ожидал — явно не моложе восьмидесяти, невысокая, сухонькая, слегка сгорбленная, с собранным в сеточку мелких морщин лицом, словом, типичная бабка, доживающая свой век в какой-нибудь вымирающей русской деревне. Только в данном случае деревня, а точнее, каким-то образом уцелевшая от нее изба, располагалась прямо посреди города (хотя, если бы Николаю прежде доводилось чаще бывать в российской провинции, он не нашел бы в этом ничего удивительного). Воображение, правда, упорно подсказывало Селиванову еще белый платок на голове, но платка не было; вместо него старуха кутала свое иссохшее тельце в большую серую шаль. Двигалась она, впрочем, все еще довольно бойко для своего возраста, и Селиванов мысленно вздохнул с облегчением — ему совсем не хотелось оказаться в положении санитара дома престарелых. Он поздоровался.

— Здравствуйте, — откликнулась старуха, пришепетывая из-за некачественного зубного протеза. — Я Алевтина Федоровна. А вы, значит, Николай Алексеевич?

— Анатольевич, — поправил Селиванов, — но можно просто Николай, — впрочем, это обстоятельное обращение по имени-отчеству, пусть и неправильному, но грамотно произнесенному, а не перекореженному в «Ляксеича», ему понравилось: он вообще опасался, что его с первой же минуты будут звать «милок» и на «ты».

— Вы проходите, проходите, что в такую погоду на улице стоять. И ты, Светочка, заходи. У меня как раз ужин готов, а вы, небось, оба голодные.

— Ужин — это хорошо, но прежде я бы хотел посмотреть комнату и оговорить хозяйственные вопросы, — твердо возразил Николай.

— Вон там комната, — она пошла по коридору. Николай покосился на чистые, крашеные темно-малиновой краской доски пола, явно холодные в такую пору, затем на свои ботинки — разуваться не хотелось, но и топать по этому полу, оставляя мокрые и грязные следы, было бы свинством — и, стянув все-таки обувь, но оставшись в куртке, поспешил следом. Светлана тем временем снимала в передней свое пальто.

Комната тоже, в общем, вполне соответствовала ожиданиям Николая. Древняя железная кровать с шишечками, аккуратно забранная лоскутным одеялом с пирамидальной горкой подушек («вот зачем?!» — всегда с раздражением думал Селиванов, если ему доводилось видеть подобную подушечную конструкцию), выцветшие обои в цветочек, на стене над кроватью — плохая репродукция картины «Дети, бегущие от грозы», какие-то полочки (на одной — овальное зеркальце, на другой — ваза с искусственными цветами, хорошо хоть не фарфоровые кошечки, хотя таковые, вполне возможно, стояли здесь раньше), доисторический платяной шкаф (Николаю сразу представилось, как должны скрипеть его дверцы), между шкафом и дверью — деревянный стул с круглым жестким сиденьем и выгнутой спинкой, через которую переброшено было сложенное покрывало, в изголовье кровати — нечто среднее между маленьким столиком и большой тумбочкой с выдвижными ящиками (на это сооружение была водружена громоздко-уродливая черная настольная лампа, основание которой обматывал почему-то выдернутый из розетки провод), в углу напротив — пузатый советский телевизор без дистанционного пульта, зачем-то накрытый вышитой салфеткой с бахромой. Не гостиничный номер, конечно, даже и средней паршивости (во всяком случае, если исходить из того представления о паршивости, которое имел Николай), но в целом могло быть и хуже.

— И сколько вы за это хотите? — осведомился Селиванов.

— Сто рублей в день не много будет? — заискивающе улыбнулась старушка и поспешно добавила: — Это вместе с кормежкой.

Николай смотрел на нее, не веря своим ушам. Чуть больше трех долларов в день, да еще и с полным пансионом?! Эта бабка хоть бы у внучки спросила, сколько стоит даже самый плохой гостиничный номер! Если бы он нуждался в экономии средств, то, конечно, согласился бы не раздумывая. Но, поскольку он мог позволить себе куда большие траты, даже если бы их не оплачивала редакция, то именно что задумался, нет ли здесь какого-то подвоха? Что, если эта милая старушенция потом обвинит его, скажем, в краже? Или хотя бы в неумышленном нанесении имущественного вреда путем разбития любимой фарфоровой кошечки 1927 года выпуска, производства артели «Красный нэпман», всего три сохранившихся экземпляра, два во Всемирном Музее Пошлости и Кича, один здесь…

— Я бы так много не просила, — заторопилась бабка, по-своему истолковав его молчание, — но ведь хозяйство денег требует, а цены растут, раньше хоть огородик свой был, а теперь бесполезно — все воруют подчистую, и забор ломают, приходится в магазине покупать…

— Ладно, ладно, — прервал этот поток слов Николай. — Вы мне только скажите, туалет у вас тут где? Надеюсь, не на улице?

— Нет-нет, все в доме! Я вам покажу…

Санузел, помимо унитаза с расположенным чуть ли не под потолком бачком, содержал еще древнюю чугунную ванну на гнутых ножах, с душевой головкой на гибком резиновом шланге без возможности повесить на стену (впрочем, если бы такая возможность была, вода залила бы весь пол — никаких занавесок вокруг ванны не было) но с последним обстоятельством Николай решил примириться. В конце концов, это лишь на несколько дней… Порывшись в кошельке и не найдя больше мелких купюр, он протянул старухе сразу пятьсот рублей, чем, похоже, сделал ее совершенно счастливой — на плату вперед она явно не надеялась.

— Только, пожалуйста, напишите мне расписку в получении, — попросил Николай, несколько сбив ее восторг, и прежде, чем морщины старухи окончательно сложились в гримасу обиженной добродетели, добавил: — Мне это нужно для бухгалтерии.

Буркнув «конечно, сейчас», Алевтина Федоровна вышла и вскоре вернулась с половиной тетрадного листка в клеточку, на котором было написано требуемое. Пробежав глазами расписку, Николай обратил внимание на неожиданно ровный и красивый почерк старухи, с длинными затейливыми хвостиками в и у, похожими на завитки скрипичного ключа; он-то ожидал увидеть каракули, нацарапанные, словно курица лапой. Попутно он узнал фамилию хозяйки — Безрукова. Селиванов кивнул и спрятал расписку в карман; старуха вручила ему ключ от входной двери, попросив при уходе «проверять, что закрылось», и снова вышла, напомнив, что ждет его с ужином на кухне. Николай отыскал-таки в недрах сумки синие резиновые шлепанцы, вымыл руки в умывальнике, подобный которому видел лишь в детстве на иллюстрациях к «Мойдодыру», и, оставив вещи в «своей» комнате (предположение насчет скрипучести шкафа полностью оправдалось), наконец проследовал на кухню, где уже вовсю хозяйничала Светлана, нарезая толстый пучок зеленого лука на влажной разделочной доске.

Ужин не отличался особой изысканностью — вареная картошка с курицей, соленые огурцы из банки, квашеная капуста, толстые ломти ноздреватого черного хлеба — но Николай почувствовал, что и впрямь изрядно проголодался, и не привередничал. Старуха, видя его здоровый аппетит, умильно приговаривала «кушайте-кушайте» — словно он был стеснительным нищим родственником, приехавшим из какой-то голодной дыры в богатый дом. Светлана ела не то чтобы вовсе без аппетита, но этак… вежливо, аккуратно отправляя в рот маленькие кусочки, и отказалась от предложенной добавки, по поводу чего старуха не преминула заметить. «Светочка у нас сама прекрасно готовит, что ей бабкина стряпня!»

— Да ладно тебе, бабушка, не прибедняйся! — шутливо отмахнулась Светлана. — Просто надо же и фигуру беречь.

— А и то верно, — охотно подхватила Алевтина Федоровна, — такую фигурку грех не беречь! — и бросила лукавый взгляд на гостя.

Николай, обгладывая куриную ножку, усмехнулся про себя этим нехитрым уловкам. Если его и впрямь сюда заманили, то, похоже, скорее с матримониальной целью, чем с коммерческой… Впрочем, так наивна, наверное, только бабка. Светлана, пусть и провинциалка, должна лучше понимать современную жизнь, где максимум, что ей может светить от столичного гостя — это разовый перепих без обязательств и продолжений. И здесь она не живет, это совершенно точно. В доме, как успел заметить Николай, имелась еще пара свободных комнат, но старуха определенно жила тут одна, как ему и сказали. В ванной комнате — ни лишней зубной щетки, ни других деталей, указывающих на присутствие молодой женщины…

— Ну ладно, спасибо, бабушка, а мне домой пора, — Светлана, словно почуяв его мысли, поднялась из-за стола.

— Да, вот еще что, — вспомнил Николай, повернувшись к ней, — у вас в гостинице я не заметил стенда с буклетами для туристов…

— У нас не туристический город, — развела руками женщина.

— Но хоть телефонный справочник-то есть? Я привык все находить в интернете, но здесь, похоже… Может, у вас, Алевтина Федоровна?

— Есть, как не быть, — ответила старуха, — телефона вот нет, так и не провели за все годы, а теперь уж, как видно, и не будет… раньше в будку за пол квартала ходить приходилось, а теперь вот Светочка мобильный подарила, а будку разбили всю, там теперь только провод оборванный болтается… а справочник есть, старый правда, ну да у нас в городе редко что меняется…

— Только номеров комбината вы там не найдете, — вмешалась Светлана.

— М-да? Признаться, они-то мне в первую очередь и нужны. Хочу договориться об интервью с директором, или, на худой конец, кто там у них по связям с общественностью…

— Никого. Общественности про комбинат знать вообще не надо.

— Это как же, интересно? — усмехнулся Николай. — Ходить вокруг забора и делать вид, что его здесь нет? Когда на нем весь город держится?

Светлана пожала плечами с видом «а что вы от них хотели — неужели здравого смысла?»

— Но ведь работники комбината эти телефоны знают? — Селиванову уже представилось, как он идет к вокзалу с бутылкой водки и отыскивает там того же Сашку, чтобы совершить взаимовыгодный обмен. Хотя, наверное, даже не надо идти так далеко — достаточно зайти в любую местную рюмочную, и какой-нибудь комбинатский там отыщется. «Куда еще податься рабочему человеку после смены», а особенно — вместо таковой…

— Не выше положенного им уровня, — оборвала его надежды Светлана. — Ну, дозвонитесь вы в какую-нибудь котельную, или даже в бухгалтерию — что дальше? Да и там с вами разговаривать не будут, раз у вас нет допуска…

— А начальник вашей матери, о котором вы говорили? Через него можно выйти на связь с вышестоящим начальством? Я ведь не собираюсь выспрашивать и тем более публиковать никакие военные тайны. Просто поговорить о социально-бытовых аспектах… как сложное положение комбината влияет на жизнь города…

— Славест Владимирович давно на пенсии, — с сомнение произнесла Светлана, — но я попробую…

— Как вы сказали? — переспросил Николай. — Словес?

— Славест. Так уж его назвали. «Слава великому Сталину.»

— А-а, ну ясно… Нет, ну что родители идиоты — понятно, но вот чего я никогда не мог понять, так это людей, которые потом с таким именем всю жизнь живут!

— Напрасно вы людей обижаете, Николай, — поджала вдруг губы Алевтина Федоровна. — Тем более, чужих родителей. Вы тогда не жили и не знаете, на что приходилось идти, чтобы себя и своих близких спасти.

— И что — помогло? — ядовито осведомился Селиванов.

— Нет, — вздохнула старуха, — его отца в тридцать восьмом расстреляли, а через год забрали мать, как жену изменника Родины, она тоже так там и сгинула… Славест в детдоме вырос.

— И всю жизнь носит имя, прославляющее убийцу его родителей! — возмущению Николая не было предела.

— А что было делать? Идти в ЗАГС и говорить «не хочу носить имя великого Сталина»?

— Ну ладно, допустим, до пятьдесят шестого он боялся менять — но после-то?!

— А что пятьдесят шестой? Нешто за пятьдесят шестым опять тридцать восьмой прийти не может? Кто через этот страх прошел, тот потом всю жизнь…

— Угу, — Николай знал, что журналист должен контролировать эмоции, но не мог и не хотел сдерживаться. — И тогда тряслись, и всю жизнь трясутся. Каждый день тупо ждали, когда их погонят на бойню. Унижались, пресмыкались, называли детей ублюдочными кличками, аплодировали до упаду в буквальном смысле, зная, что первого, кто остановится, арестуют, выступали на собраниях, требуя еще больше расстрелов. Строчили друг на друга доносы, боясь, что другой успеет раньше, предавали друзей, отрекались от детей и родителей. Миллионами. Постоянно. По всей стране. Да если бы каждый из этих миллионов взял нож, топор, лопату, хотя бы даже камень или палку с гвоздем и грохнул хоть одного коммуняку, хоть одного чекиста! Не сумели бы они всю страну перестрелять, патронов бы не хватило! Если бы хотя бы те, кому уже в дверь постучали, кто уж точно знал, что терять нечего, хоть одного забирали с собой! Убить даже вилкой можно, а ведь сколько забрали и военных, у кого было настоящее оружие! Нет — ждали и шли, как бараны!

— Так ведь надеялись, — вздохнула старушка, — до последнего надеялись, что разберутся и отпустят… мол, всех остальных за дело, а меня — по ошибке… и за семью боялись, опять-таки…

— Так ведь и семью это не спасало!

— Как сказать, не всех одинаково гребли… да и из лагеря была еще надежда живым вернуться…

— Надежда! Вместо того, чтобы надеяться на свободу, на победу массового восстания! Против которого у коммуняк не было бы шансов…

— Вы только Славесту… Владимировичу таких слов не говорите, — строго произнесла Алевтина Федоровна. — Он, между прочим, сам член компартии.

— До сих пор? И почему меня это не удивляет… Ладно, мне от него, собственно, только телефон нужен. Директора или хоть кого из руководства комбината.

— Они тоже все партийные, — заметила Светлана.

— А вы что, их всех знаете?

— Никого не знаю. Но других на такие должности не брали.

— А, ну это да. Но сейчас они, думаю, уже члены другой партии, — усмехнулся Николай. — И, кстати, руководство города… хоть их-то телефоны в справочнике есть?