— Не уверен, — честно признал Николай. — Теоретически, конечно, могло быть и совпадением.

— К тому же — одинаковые люди в кепках… вы меня извините, но это какой-то детский сад, — дожимал Васильчиков. — Вы бы еще сказали — в плащах и черных очках. Если бы за вами действительно следили, то на одной улице это был бы спортивного вида парень, на следующей — пожилой мужчина, на третьей — дама с собачкой… уж позволю себе поделиться, в некотором роде, маленьким секретом мастерства. Хотя, — поспешно добавил он, — сам я к наружке вообще никогда прямого касательства не имел.

— Хм… в принципе, логично.

— Но если вы считаете, что за вами и в самом деле кто-то ходит, то будьте осмотрительны, — озабоченно продолжал Васильчиков. — Город у нас хоть и небольшой, а небезопасный. Тот же самый «Вервольф»… хотя не думаю, что слежка — это их стиль. Но уличной преступности тут, к сожалению, очень много. Может, какие-то бандиты хотят вас ограбить. Или даже, фильмов насмотревшись, похитить с целью выкупа. По вам ведь сразу видно, что вы человек небедный… по местным меркам тем более… а если знают, что вы из популярной московской газеты, то и подавно.

— Кое-какая шпана уже пыталась меня ограбить, — усмехнулся Николай, — но вынуждена была ретироваться. Я способен за себя постоять.

— Это хорошо. В смысле, что способны. Но, все-таки, берегите себя. Так мы с вами все прояснили?

— Я не буду ничего публиковать о «Вервольфе»… пока не буду. Но, все-таки, мне хотелось бы от вас ответную любезность. Ну, насчет того доноса. Раз уж мне надо чем-то заполнять полосу, — улыбнулся Селиванов.

— Баш на баш, значит? — улыбнулся в ответ Аркадий Семенович. — Вот он, наш меркантильный век… Не обижайтесь, я понимаю, что вам и в самом деле нужен материал для статьи — притом, что город у нас, в некотором роде, скучноватый, и писать особо не о чем… Причем, конечно, донос тридцатых годов — куда менее интересная тема, чем сегодняшняя наркомафия. Собственно, в данный момент я знаю лишь двух человек, кому он может быть интересен — хотя не сомневаюсь, что такой профессионал, как вы, сможет развернуть эту историю и для широкого читателя… тем более что в ней есть, в некотором роде, пикантность, популярная в газетах вроде вашей… Вы действуете по заказу одного из этих двоих, не так ли?

— Я не выдаю свои источники, — в который раз улыбнулся Николай.

— А хотите, чтобы я выдавал свои, ай, Николай Анатольевич… Ну можете не говорить, я и так знаю, что это Славест Владиславович… то есть, простите, Владимирович, — произнес Васильчиков с явным оттенком сарказма.

— Если я что-то понимаю, то это не случайная оговорка.

— Ну разумеется. Вы разве не знали? Как по-вашему, могут быть у нормального человека такие имя, отчество и фамилия — Славест Владимирович Карлов? «Слава великому Сталину, Ленину и Карлу Марксу». Человек-плакат.

Николай мысленно вздрогнул, вспомнив, как сам употребил такое выражение в отношении Червяка.

— Значит, на самом деле он — сын Владислава Кириллова? понял Николай. — Отрекшийся от отца?

— Именно так, Николай Анатольевич. Ну, если быть точным, отчество и фамилию ему сменили в детдоме. Но он не стал восстанавливать их потом. Хотя и наводил справки о своих родителях. Но этак, знаете ли, по принципу «я не я, и лошадь не моя». И до сих пор это делает, не так ли? Открыто признавать отца не хочет, но хочет знать, кто на него донес. Признаюсь, я вообще человек не злой, как вы, наверное, могли заметить, но вот такие люди вызывают у меня, в некотором роде, раздражение. Вот эта вот внутренняя фальшь. Попытка казаться святее Папы Римского или там Краткого курса истории ВКП(б), в то время как на самом деле…

— Вполне разделяю ваше раздражение, — не покривил душой Николай. — Ладно при Сталине, но до сих пор… через столько лет после падения советской власти… Впрочем, он, кажется, верит, что советская власть вернется. Но тем не менее, Аркадий Семенович, вы обещали мне любезность за любезность. Этот материал нужен не Славесту, а мне.

— Ну, если обещал… — Васильчиков поднялся. — В свое время я снимал копии с материалов этого дела и, возможно, они еще сохранились. Пойду поищу, а вы пока кекс попробуйте, он тоже хорош. Но, заметьте, есть еще второй человек… и стоит ли публиковать обличающий его материал, который, как я уже сказал, никого уже в мире, и даже товарища Карлова, не спасет и не осчастливит — это уж как вам ваша журналистская этика подскажет.

Николай остался в одиночестве. Он и в самом деле отрезал себе кекс и налил новую чашку. При взгляде на еду мелькнула мысль: а что, если его пытаются отравить? Да нет, это паранойя… Васильчиков ел тот же кекс и те же ватрушки… хотя, конечно, яд мог быть на стенках чашки или ложки… Нет, это все чушь из плохих шпионских романов. Николай по-прежнему не был уверен, верит ли он рассказу Васильчикова про спецоперацию. Но даже если предположить, что старик действительно замешан в криминальной схеме, привлекать на свою голову громкое расследование дела об убийстве знаменитого журналиста — да еще и не зная, какие из уже добытых им материалов при этом всплывут — и в самом деле было бы для Васильчикова самым глупым. К тому же быстродействующий яд уже бы его убил, а действующий медленно оставляет жертве время разоблачить своего убийцу при первых признаках недомогания…

Аркадий Семенович вернулся, торжественно неся листок бумаги. Очевидно, он решил не разыгрывать комедию, изображая долгие поиски.

— Вот, Николай Анатольевич, вам повезло — нашлось почти сразу.

Селиванов взял бумагу. Это действительно была ксерокопия. То ли Васильчиков предпочел приберечь оригинал, то ли, вопреки утверждению Славеста, и оригинал по-прежнему покоился где-то в архивах ФСБ.

Донос был написан на одной стороне листа в клетку, очевидно, вырванного из школьной тетради, а позже проштемпелеванного и пронумерованного для подшивания к делу. Взгляд Николая сперва скользнул вниз — подписи ожидаемо не было — зачем побежал по строчкам, выведенным каллиграфическим почерком отличницы.

«Считаю своим долгом… Кириллов Владислав Алексеевич… действуя по заданию врагов Советской власти в интересах иностранных разведок… подорвать Красную Армию изнутри путем злонамеренной клеветы на ее самых верных командиров… распространяет заведомо ложные… также означенный… полностью морально разложился… в состоянии алкогольного опьянения похвалялся… имея жену и сына, предается крайним формам половой распущенности… сурово покарать изменника и врага народа.»

Николаю не требовалась подпись, чтобы определить авторство текста. Расписка, написанная этой же рукой, до сих пор лежала в его внутреннем кармане. С годами, конечно, почерк стал хуже — а может, писавшая донос наивно пыталась его изменить — но характерные хвостики в и у были вполне узнаваемы.

— Зачем она это сделала? — потрясенно произнес Николай. — Ведь это же были друзья ее семьи. «Дядя Влад и тетя Люда.» И в итоге из-за этого доноса погибли и ее собственные родители…

— Это уж, Николай Анатольевич, вы сами выясняйте, — развел руками Васильчиков. — Я, извините, не сплетник.

— Значит, из-за этого она вас недолюбливает? Из-за того, что у вас есть этот документ?

— Ну, видимо, в том числе из-за этого.

— Это ваша единственная копия?

— Можете оставить это себе, — разрешил Васильчиков. — У меня есть еще.

«Вероятно, оригинал все же у него», — подумал Селиванов.

— И что будет, если я покажу это Славесту?

— Боюсь, Николай Анатольевич, это вопрос не по адресу. Так или иначе, вы получили бумажку, которую хотели, и теперь вам решать, что с ней делать. Вы чай пейте, видите, сколько у нас еще всего осталось. Я один все равно все это не съем.

— Н-нет, мне, пожалуй, хватит. Спасибо… за угощение. Я, пожалуй, поеду.

— Ну, как желаете. Жаль, что наша беседа сегодня вышла несколько скомканной, но не смею задерживать. Может, хоть с собой пару ватрушек возьмете? А то зачерствеют.

— Ну ладно, давайте, — буркнул Николай. В конце концов, это и впрямь была конструктивная альтернатива старухиному печенью.

Пять минут спустя, чувствуя себя несколько по-дурацки с полиэтиленовым пакетом с ватрушками в руке, он стоял на темнеющей улице Бермана в ожидании Сашки. Стоит ли говорить со старухой, или действительно оставить забытое уже почти всеми прошлое покоиться с миром?

Впрочем, если бы не неуемная жажда, несмотря ни на что, докапываться до истины, Николай вряд ли стал бы тем, кем он стал. Так или иначе, прежде чем задавать какие-либо вопросы Алевтине, надо бы постараться выяснить все, что можно выяснить из других источников. Хотя, конечно, какие тут источники… кроме разве что самого доноса… Николай вновь достал из кармана сложенный листок; света было пока еще достаточно, чтобы разобрать буквы. На сей раз он обратил внимание на то, что пропустил при первом просмотре. Не сам текст. Дата. 14 декабря 1937.

Даже если Кириллова арестовали в тот же день, а на следующий день он дал показания на своего друга Безрукова, Маша Безрукова родилась не позже мая 1938. Она никак не могла быть дочерью следователя, который вел дело ее деда — что бы там ни делал Семен Васильчиков с Алевтиной.

Стало быть, никаких родственных связей у Васильчикова с Безруковыми нет, и он это знает.

На листок упала капля. Чернила не расплылись — ведь это был всего лишь ксерокс. Но за первой каплей последовала вторая, за ней сразу третья, и Николай поспешно спрятал листок. Опять этот чертов дождь… прав был могильщик.

Подъехала серая «Волга», и у Николая мелькнула, возможно, не столь уж и безумная мысль, что сейчас вместо Сашки из нее выскочат какие-нибудь громилы или вообще ударит автоматная очередь. Все же сегодня он узнал немало того, что ему знать не полагалось — и, главное, дал знать другим, что он это знает. Да, устранять его опасно, но достаточно ли разумны все заинтересованные стороны, чтобы это осознавать?

Но нет, в машине сидел лишь его знакомый щербатый водила.

— Ну чо, командир, на сегодня накатались? Прямо загонял ты меня.

— Ладно, давай домой… загнанный.

Алевтина Федоровна встретила постояльца традиционным вопросом об ужине, и Николай хотел было отказаться, но потом подумал, что даже после кекса и ватрушек еще найдет место для очередной картошки с курицей. Старухе, похоже, нравилось, когда он составлял ей компанию за столом, а сегодня это давало повод для разговора. Который, конечно, старухе понравится едва ли, но что поделаешь…

— Завтра вот похороны Пети, — сообщила Алевтина Федоровна через несколько минут после того, как они уселись за стол.

— Знаю, — кивнул Николай, без особого аппетита ковыряясь вилкой в тарелке.

— Светочка с ног сбилась, все это организуя. Он с какой-то пьяной девкой жил, но ей-то на все наплевать… И родился грешно, и жил срамно, и умер не по-людски, да и после смерти вот добрым людям одни от него хлопоты.

— А вы на похороны пойдете? — осведомился Николай.

— Ну как же… все-таки внук…

У Селиванова вертелся на языке едкий комментарий, но он, разумеется, воздержался.

Ему подумалось, что внук даже внешне не был похож на бабку, а вот Светлана в старости будет, видимо, похожа. Если тоже не умрет молодой, внезапно мелькнуло в его сознании — хотя, конечно, ей-то с какой стати?

Ее мать, правда, прожила всего пятьдесят четыре года, но Светлана пошла в бабушку, в среднем круге комбината не работает и алкоголем не злоупотребляет…

Некая ассоциация кольнула сознание Николая. Мария Безрукова. Ее последние фотографии. Она выглядела на них старше своих лет — женщина с изможденным лицом, растерявшая всякие остатки былой привлекательности; даже и на женщину-то уже не очень похожая. Тогда, просматривая фотоальбом, он не особо уделил внимание этим карточкам, отметив лишь, что она, скорее всего, сильно пила. Но теперь, вновь вспомнив ее облик… Славест напомнил ему вовсе не Петьку.

Хозяйка тем временем закончила свою скромную трапезу — она вообще ела мало — и теперь смотрела на гостя, похоже, обдумывая, что бы такое еще сказать.

— Алевтина Федоровна, — сказал Селиванов, решив больше не откладывать, — мне в руки попал один документ, связанный с делом вашего отца.

— Ох, — вздохнула старуха, — стоит ли ворошить прошлое? Реабилитировали, и ладно. Что уж теперь снова все это вспоминать, кому от этого лучше будет…

— Тем не менее, — он достал сложенный листок, развернул его и положил на стол, — я думаю, вам стоит на него взглянуть.

— Ох, — засуетилась старуха, — это мне другие очки надеть надо…

— Мне кажется, вы и без очков знаете, что там написано, — возразил Селиванов, внимательно наблюдая за ней. — Это донос, по которому был арестован Владислав Кириллов.

Алевтина дернулась, как от удара током. Ее сухонькая рука машинально рванулась к бумаге — схватить, скомкать, разорвать — но тут же замерла.

— Это ксерокопия, — любезно сообщил Селиванов. — Оригинал, очевидно, все там же, где он был все это время. И… я думаю, что понимаю, почему вы сделали то, что сделали. Он наобещал с три короба, что бросит жену и все такое, а сам…

— Ничего вы не понимаете! — злобно ответила старуха, но затем продолжила более спокойным тоном: — Он… заставил меня. Это началось, когда мне едва исполнилось четырнадцать. Он говорил, что, если я не буду делать все, что он хочет, или если попробую кому-нибудь рассказать, то он донесет на моего отца. Что мой отец был белым офицером, и его за это расстреляют. А это же было какое время… мы все жили, как под артобстрелом, когда никто не знает, кого накроет следующий снаряд. Хотя от снарядов можно хотя бы спрятаться в окопе, а тут прятаться было негде… только обреченно ждать, когда придет твоя очередь. Я, хоть и девчонка совсем, тоже это понимала… у нас в школе на пионерских и комсомольских собраниях постоянно выступали все новые… в том числе мои же одноклассники… говорили, что отрекаются от родителей врагов и предателей… но это их все равно не спасало, конечно, все от них шарахались, как от зачумленных… а я же и их, и их родителей хорошо знала, в гостях бывала много раз… А в газетах и по радио — уж каких больших людей звали собаками, которым собачья смерть! Верных партийцев со стажем больше, чем у Ленина, героев, орденоносцев… что уж тут о каком-то бывшем белогвардейце говорить. Так что никаких иллюзий насчет «невиновных не сажают, разберутся — выпустят» у меня не было. Но когда я поняла, что беременна, а он мне, что, мол, я сама виновата и сама должна выпутываться, а если я кому-нибудь скажу… Ну и я подумала, что если я первая про него напишу, что он, мол, по заданию вражеских разведок клевещет, тогда, что бы он ни сказал про отца, ему не поверят, а наоборот… ну, глупая была, хоть и считала себя сильно умной! Шестнадцати еще не было…