— Так ведь летят. Такого чуда, чтобы всем было хорошо, даже сам Саваоф Баалович не знал… Знаете, сколько в войну погибло женщин и детей в Германии? Под бомбами союзников? У них ведь вообще никакого выбора не было! Бомба не спрашивает, поддерживаешь ты Гитлера или нет. Но нацистов надо было уничтожить, в том числе и такой ценой.
— Я, между прочим, считаю эти бомбежки жилых кварталов таким же преступлением, как и те, что совершали нацисты. Нет, я не любитель демагогии про слезинку ребенка. Но просто есть жертвы неизбежные, а есть те, которых можно и нужно избежать.
— Этот город все равно издыхает, и туда ему и дорога. Я просто хочу ускорить его агонию.
— Да, конечно. И заодно заработать на этом. Но как вы отнесетесь к ситуации, если вашего разумного положительного Женю прирежет в подъезде или собьет на пешеходном переходе ваш пьяный или обдолбанный клиент?
— Это и так может случиться в любой момент, пока он живет в этом проклятом месте, — пробурчал Косоротов. «Помните, что я делаю это ради Женьки!» — вспомнился Николаю конец их предыдущего разговора.
— И таким образом вы рассчитываете заработать, чтобы уехать по бизнес-визе, — сделал он вывод.
— Ну а как еще? Политическое убежище же сейчас не получишь — у нас же, типа, теперь демократия. Хотя какая, к черту…
— И Вовку с собой возьмете? — усмехнулся Николай.
— Нет, Вовка тут останется, — серьезно ответил Михаил. Он считает, что лучше России места для бизнеса нет. Ну понятно, за те вещи, которые здесь проходят, там просто дают три пожизненных…
— Да уж. Особенно за такой бизнес.
— Вот, кстати, еще причина, почему ему нет резона меня убивать, — продолжал Косоротов. — Со временем ему и так тут все достанется…
— Некоторые люди очень не любят ждать. Особенно сидевшие, приобретшие особую идиосинкразию к этому занятию… И, кстати, вам не так просто будет вывезти сына за границу без согласия жены, даже бывшей.
Они вышли к воротам кладбища.
— Впрочем, — добавил Николай, — все это чисто теоретические рассуждения. Ибо практики у вас не будет. Я намерен написать о клубе «Вервольф» правду.
— Вы ничего не сможете доказать, — злобно произнес Косоротов. — Официально заявляю, что все, рассказанное сегодня, было просто розыгрышем.
— Это мы посмотрим. Если я узнаю, что вы отказались от своих планов, вашего имени там не будет. Это все, что я могу вам обещать. Да, и подсылать ко мне киллеров настоятельно не советую. Ибо тогда вы будете первым, к кому наведаются органы. И не здешние коррумпированные, а московский следователь по особо важным делам. И это не розыгрыш.
Михаил ничего не ответил. В молчании они дошли до мотоцикла, и Николай вновь подумал, что этот «Кавасаки», наверное, единственный на весь Красноленинск. Так что если, к примеру, кому-то захочется долить в бак что-нибудь взрывающееся или проделать еще что-то в том же духе, пока хозяин где-то ходит, это будет несложно, и осечки не случится. Словно почувствовав его мысль, Косоротов не пошел в кафе, а остался возле мотоцикла, явно дожидаясь, пока Селиванов уйдет. Николай посмотрел через дорогу и увидел бледное лицо Жени за стеклом окна. Мальчик, не трогая еду, смотрел в их сторону.
— Подумайте о нем, — еще раз сказал Николай, кивнув в сторону кафе, и пошел прочь.
Зайдя за магазин похоронных принадлежностей, он позвонил Васильчикову.
— А, Николай Анатольевич! — радостно откликнулся бодрый голосок в трубке. — Совсем вы забыли старика, и не звоните, и не заходите…
— Да я, собственно… — несколько оторопел Селиванов.
— Вы, наверное, думали, что я вас просто из вежливости приглашал? А я, между прочим, от чистого сердца. С умным человеком, как писал классик, и побеседовать приятно, тем более — из самой Москвы, из такой популярной газеты… у нас-то тут народ сами видите какой… Впрочем, виноват, вы ведь, конечно, заняты, сроки командировки и все такое…
— Ну вот как раз хотел бы к вам заглянуть. У вас на сегодня какие планы?
— Ну я же говорю, какие у старика по вечерам могут быть планы… Приезжайте, чаю попьем.
— Хорошо. Сейчас своего таксиста вызвоню и, наверное, в течение получаса подъеду.
— Жду вас, Николай Анатольевич!
Сашка, как всегда, вызвонился без проблем («хоть что-то в Красноленинске работает исправно», — подумал Селиванов) и минут через пять подъехал, на ходу жуя пирожок самого канцерогенного вида. Николай, забравшись в машину, аж поморщился от запаха горелого масла.
Четверть часа спустя он уже звонил в дверь квартиры Васильчикова.
— А, проходите, проходите, Николай Анатольевич. Руки помыть направо, ну вы, наверное, помните… Торта сегодня нет, вы уж не обессудьте, но есть кекс с изюмом и замечательные ватрушки.
— Да-да, конечно, спасибо… — бормотал Селиванов, глядя на расторопную суету хозяина. Милейший дедушка, в отсутствии детей и внуков (кстати, действительно ли их у него нет? пожалуй что нет, иначе в комнате хоть где-то была бы фотография) вымещающий избыток гостеприимства на случайных посетителях… Можно ли помыслить, чтобы он был замешан в каких-то криминально-коррупционных схемах? Столь же немыслимо, как и представить его под портретом Дзержинского в мундире с погонами.
— Вот, пожалуйста, Николай Анатольевич, ватрушки даже еще теплые… я прямо как предчувствовал, что вы мне позвоните…
— Да. Хорошая ватрушка, — оценил Николай, затем поставил чашку на блюдце, переходя, наконец, к делу. — Вы, Аркадий Семенович, помнится, говорили, что помогли Алевтине Федоровне Безруковой с поиском архивных документов, касающихся дела ее отца. У меня к вам, собственно, аналогичная просьба. В своей статье я собираюсь затронуть историю Красноленинска на примере жизни конкретной семьи… тему репрессий в том числе… и мне нужно взглянуть на один документ. Тот самый донос, с которого это дело и началось. Донос на Владислава Кириллова, у которого, в свою очередь, выбили показания на Федора Безрукова и, как я понимаю, не только на него…
— А почему вы так уверены, что этот документ все еще существует? — лукаво усмехнулся Васильчиков, аккуратно отрезая себе кекс.
— Ну как же, — улыбнулся в ответ Николай, — дела политических шли под грифом «Хранить вечно»… С другой стороны, как я понимаю, никаких особенных тайн в этой истории нет Случай вполне заурядный, как бы чудовищно это ни звучало.
— Может быть, и так, — не стал спорить старик, — но я, видите ли, давно уже на пенсии и доступа к архивам не имею. А если бы даже имел, то, боюсь… тайны ведь бывают не только государственные, но и личные. «Уходим в несознанку, стало быть», — подумал про себя Николай. «Но доносчик, похоже, и в самом деле еще жив.»
— Я не собираюсь публиковать никаких имен без разрешения их обладателей, — заверил он вслух. — Это журналистская этика. А что касается вашей пенсии, то, как мне известно, контакты с молодыми коллегами вы сохранили. В прошлый раз вы не сказали, где работали, но теперь-то я это знаю, — Селиванов широко улыбнулся.
— Да я никакого секрета из этого и не делаю, — добродушно откликнулся Васильчиков. — Вы не спрашивали, я и не говорил, только и всего. Понимаю, что у людей ваших взглядов имеются на этот счет, в некотором роде, предубеждения, но ведь государственная безопасность нужна, в конечном счете, любому государству и при любом режиме. В той же Америке спецслужб больше, чем у нас, после Одиннадцатого сентября особенно… Если человек работал в КГБ, это еще не значит что он, в некотором роде, кровавый пес реакции. Я, вы уж извините старика за пафос, всегда видел свою задачу в том, чтобы служить России, а не той или иной идеологии. Там множество различных служб и задач, действительно необходимых стране…
— Да, я понимаю, — не вытерпел Николай. Где-то он недавно слышал похожую фразу про большое комплексное хозяйство…
— Но теперь я, действительно, простой пенсионер, — закончил Васильчиков. — Так что, хоть я всегда рад вам помочь…
— Тем не менее, — небрежно заметил Селиванов, — вы, по просьбе Михаила Косоротова, свели его друга Владимира Крутова с вашими действующими коллегами.
— Да из вас, как я погляжу, из самого прекрасный разведчик получается! — Васильчиков шутливо погрозил ему пальцем, нимало не показывая смущения. — Жаль, что вы к нам работать не пошли. Такого кадра упустили…
— Меня тут недавно спрашивали, почему я не стал американским шпионом, — усмехнулся Николай. — Так вот я отвечу сейчас то же, что и тогда: я предпочитаю добывать информацию для общества, а не для спецслужб, чьих бы то ни было, — он сделал паузу, давая Васильчикову возможность осознать значение его слов, а затем продолжил: — И та информация, которую я добыл относительно клуба «Вервольф», мне совсем не нравится. То есть нравится как журналисту, но не как гражданину.
— Так, так. И что ж вы такое добыли?
— Вы ведь простой пенсионер, вам это не интересно? — поддел его Селиванов.
— Ну я ведь тоже, как вы изволили выразиться, гражданин. И к тому же друг Михаила Константиновича Косоротова, совсем не желающий, чтобы он попал в неприятности. И, каюсь, я действительно сохранил некоторые связи. В том числе, кстати, и за пределами Красноленинска.
— Это хорошо, что за пределами. Поскольку есть серьезные основания не доверять местным органам. Насколько я понимаю, контакты с ними Крутова служат как раз коррупционным целям.
— Подобные утверждения требуют серьезных доказательств.
— Такие доказательства есть, — сблефовал Николай. — Под видом борьбы с алкоголизмом и наркоманией Крутов и его подельник Джабир затеяли операцию как раз-таки по захвату алкогольного рынка города и направлению сюда героинового трафика. Как я понимаю, раньше для серьезных наркоторговцев Красноленинск не представлял большого интереса ввиду крайне низкой покупательной способности населения, у которого к тому же те деньги, что есть, целиком уходят на водку — но теперь, как видно, пришла пора подгребать остатки. А может, и надежды на скорое возрождение комбината, о которых тут все говорят, все же сработают. И, разумеется, без покровительства органов — тем более в небольшом городе, где все на виду — такие вещи не делаются.
— Так, так, — повторил Васильчиков. Затем откусил от ватрушки, не торопясь, прожевал, запил чаем, поставил чашку на блюдечко. — И вы собираетесь об этом писать?
— Разумеется. Вероятно, это будет самая интересная часть моей статьи.
— Эх, Николай Анатольевич, все-то у вас «разумеется». Завидую я вам, молодым людям, у которых все просто и однозначно…
— К сожалению, в данной ситуации картина действительно вырисовывается довольно однозначная, — ответил Селиванов, пристально глядя на Васильчикова.
— Ну хорошо, — тот съел еще кусочек ватрушки. — Вы понимаете, что такое спецоперация?
— Спецоперация?
— Конечно, мне не следовало бы вам этого говорить, но раз уж вы все равно влезли в это дело… Вот вы полагаете, что Крутов через меня вышел на действующих сотрудников. А на самом деле все было, в некотором роде, наоборот… За деятельностью этой мотоциклетной шайки пристально наблюдают уже… некоторое время. И, хотя я и в самом деле пенсионер, коллеги неформально попросили меня воспользоваться моим дружеским знакомством для, так сказать, организации западни… Арестовать одного только Крутова или Джабира — это не вопрос. Задача в том, чтобы накрыть всю сеть! И наших местных коррупционеров в милиции, которые крышуют, как это теперь говорится, местный алкогольный бизнес, и поставщиков Джабира на Северном Кавказе, и даже, возможно, их партнеров за границей. Там тоже, между прочим, целая сеть, когда на наркоденьги финансируется исламский терроризм. Безотходная, в некотором роде, технология, с их точки зрения, конечно: мы убиваем вас с помощью наркотиков, и вы же нам за это платите, чтобы мы могли убивать вас и с помощью оружия. И вот появилась возможность по запущенному в Красноленинск коготку ликвидировать, в некотором роде, всю птичку. Большая, сложная операция. Долго и тщательно готовится. Уже выходит на финальную стадию. И тут появляетесь вы со своими простыми и быстрыми решениями и, из лучших побуждений, конечно, собираетесь все это сорвать.
— Хм-м… — к такому повороту Николай не был готов.
Впрочем, пока все это были просто слова, и кто поручится, что Васильчиков говорит правду? — А какова роль Косоротова во всем этом, вы знаете?
Если старик примется выгораживать Михаила…
— Михаил Константинович влез в очень скверную историю, скорбно покачал головой Васильчиков. — Вообразил себя, в некотором роде, мессией — очистителем от скверны… как это с русскими интеллигентами периодически случается, особенно когда на это накладываются и обстоятельства личного характера. Я все еще надеюсь помочь ему выпутаться, пока не слишком поздно. Но преждевременные разоблачения и тут не сулят ничего хорошего. Ни для него, ни, соответственно, для его замечательно умного сына. Так что мы с вами решим, Николай Анатольевич?
Селиванов отхлебнул чай, обдумывая.
— Ну, допустим, я не стану сейчас ничего публиковать, сказал он. — Но вы же понимаете, если потом окажется, что криминальная схема «Вервольфа» воплотилась в жизнь, и никто из ее участников не арестован…
— …То вы всегда сможете выступить с вашими разоблачениями, — кивнул Васильчиков.
— А также вы понимаете, что любой, скажем, несчастный случай со мной…
— Я последний, кто в таковом заинтересован, — Аркадий Семенович комическим жестом приложил руки к груди, в одной из них по-прежнему держа надкусанную ватрушку.
— Именно поэтому вы приставили ко мне топтунов? — усмехнулся Николай.
— Я? Боже упаси, каких еще топтунов?
— Долговязых таких. В кепках.
— Николай Анатольевич, я ж вам сказал — я простой пенсионер. Да, у меня имеются кое-какие знания и опыт, благодаря которым мои младшие товарищи периодически обращаются ко мне за консультацией или иной неформальной услугой… но не более чем. Я уже давно ничем не командую, и уж тем более — оперативной работой или, скажем, наружным наблюдением. Впрочем, совершенно уверен, что и мои молодые коллеги тут ни при чем. Не сочтите за пренебрежение, но у них хватает более актуальных дел, нежели следить за московскими журналистами. К тому же уже тот факт, что вы заметили слежку, говорит, что она велась, в некотором роде, непрофессионально… Но вы вообще уверены, что за вами следили? Может, вам просто показалось?