— Кажется, так, я не особо обратила внимание на фамилию… а что?

— Он вас ничего не просил передать для меня?

Женщина несколько секунд молчала, затем неохотно произнесла:

— Просил. Что теперь, мол, вы можете возвращаться в Москву со спокойной совестью. Что тут вас уже точно ничто не задерживает.

— Понятно, — усмехнулся Николай. — Не оставляет, выходит, своих попыток меня отсюда спровадить. Вынужден его разочаровать — я уеду не раньше, чем сочту нужным.

— Знаете, — сказала Светлана, — наверное, это не надо говорить по телефону, но я очень на вас надеюсь. Только такой человек, как вы, может вывести их на чистую воду.

— Кого — их?

— Их всех. Все наше расчудесное болото.

— Ну так помогите мне! У меня такое чувство, что вы рассказываете не все, что знаете.

На этот раз Светлана молчала настолько долго, что Николай даже сказал «алло?», думая, что связь оборвалась.

— Я… — откликнулась она наконец, — вы меня извините, Николай, за этот пошлый штамп, но я действительно просто слабая женщина. Не боец и не революционер. И, тем более, у меня сын. И бабушка старая.

— Ладно, — вздохнул Селиванов. — Тогда у меня только такая невинная просьба: отзвонитесь мне завтра после похорон и скажите, был ли там Славест. И вообще как он отреагирует на известие.

— Хорошо. Это важно для вашего расследования?

— Никогда не знаешь заранее, какой пустяк может оказаться важным…

Николай попрощался и нажал «отбой», а затем некоторое время сидел, размышляя. Стало быть, Петьке перегрызла горло крупная собака, после которой к телу значительное время не притрагивался больше никто из ей подобных…

Кажется, он знал, где видел эту собаку.

Затем он все же позвонил Косоротову.

Телефон долго не отвечал, и Николай уже уверился, что ответа не будет, но в последний момент в трубке все же прозвучало торопливое «Алё?» Слышно было не очень хорошо — мешал какой-то шум, должно быть, уличный.

— Это Николай Селиванов. Мне нужно с вами поговорить. Это очень важно.

— Мм… да, конечно… вы можете перезвонить попозже?

— Могу, но это не телефонный разговор. Нам надо встретиться лично.

— А до… — звук пропал, затем снова появился, как бывает во время езды, — …тра подождать не может?

— Думаю, Михаил, что в ваших интересах обсудить это как можно скорее.

— Хм… — звук снова пропал, но затем слышимость стала лучше. Возможно, едущий остановился, — …вайте так. Я сейчас как раз еду Женьку из школы забрать, потом… хотел с ним за город прокатиться, ну ладно, отвезу его в кафе, и пока он там мороженое-пирожные ест, мы с вами спокойно побеседуем. Идет?

— Вполне. Какой адрес кафе?

— Это на углу Мехлиса и Ким Ир Сена. Рядом с кладбищем, не перепутаете, там еще напротив венки продают.

— Господи, у вас тут и улица Ким Ир Сена есть?

— Скажите спасибо, что не Пол Пота. Кстати, тоже была одно время. Но потом, когда уже даже совкам стало за него неудобно, переименовали в Хо Ши Мина. Короче, вам с Ударников минут пятнадцать, наверное, ехать. На Ким Ир Сена, а не на Хо Ши Мина, в смысле.

— Мне еще моего шофера дождаться надо. Давайте минимум на полчаса закладываться. А для надежности и на сорок пять минут.

— Ладно, покатаю Женьку подольше по улицам…

— Кстати, Михаил… я, конечно, лезу не в свое дело, но мне кажется, он не будет в восторге, что его, такого большого, забирает из школы отец, особенно на глазах одноклассников.

— Так, как сегодня — будет! — довольно хохотнул Косоротов. — Ладно, до встречи.

Сашка не подвел, удивления названным местом адресом не высказал, и на место Селиванов прибыл с большим запасом.

— Теперь езжай, куда хочешь, — напутствовал водителя Николай, выбираясь из машины. — Здесь меня ждать не нужно.

— Ладно-ладно, не буду мешать твоей свиданке, — осклабился Сашка.

— Да что ты все заладил на одну тему! — рассердился Селиванов, но потом мысленно махнул рукой: пусть думает, что хочет, так даже лучше.

После того, как машина скрылась за углом (это был угол каменной кладбищенской ограды), Селиванов огляделся по сторонам. Кладбище у него за спиной было, очевидно, то самое, что он видел со стороны комбината, но теперь он оказался с противоположной его стороны; труба комбината маячила вдали за бесконечными рядами могил и не столь многочисленными кладбищенскими деревьями. На углу и в самом деле располагался магазинчик кладбищенских товаров, окруженный множеством выставленных наружу венков. Разноцветные искусственные цветы, все больше ярко-красных, оранжевых и желтых тонов, контрастировали с окружающей сырой серостью настолько резко, что казались не частью реального пейзажа, а изыском дизайнера, поигравшегося с цветностью и насыщенностью в «Фотошопе». Эти кладбищенские венки были, пожалуй, самым ярким и пестрым — и едва ли не самым жизнерадостным — зрелищем, увиденным Селивановым за все время пребывания в Красноленинске.

Кафе находилось наискосок через дорогу. Сквозь его большие, от пола до потолка, окна Николай видел пустые столики внутри; лишь за одним сидела какая-то парочка. Справа от кафе, отгороженная от него стенкой из трех мусорных ящиков, располагалась детская площадка — и вообще, вероятно, зона отдыха соседних домов. Качели в ряд (насколько Николай мог разглядеть со своего места, из четырех лишь у одних сиденье было целым), низенькая карусель, разновысокие турники, песочница, плюс несколько скамеек простейшего типа — одна доска сиденье, другая — спинка — образовывавшие что-то вроде пунктирной дуги. По местным меркам — прямо-таки идиллия благоустройства и наверняка любимое место соседских посиделок (и, вполне возможно, по совместительству и выгула собак). С видом на кладбище, да — все скамейки, так или иначе, были развернуты именно в эту сторону. Сейчас была занята лишь одна из них, та, что ближе к песочнице — на ней сидели и о чем-то беседовали две типичные домохозяйки за сорок (Николай готов был поспорить, что они обсуждают какой-нибудь сериал или, во всяком случае, нечто, связанное с телевизором); в песочнике возился неопределенного пола ребенок лет четырех в вязаной шапочке с помпоном, по всей видимости, принадлежавший одной из них. Кажется, он только что что-то откопал своей пластмассовой лопаткой и теперь внимательно изучал добычу. «Миша, брось бяку!» — вдруг строго крикнула одна из собеседниц и даже приподнялась на лавке в знак серьезности своих намерений. Угу, подумал Николай. Вот и я сейчас буду заниматься тем же самым — убеждать Мишу бросить бяку. С той разницей, что этого Мишу не получится отшлепать, если слова не дойдут.

Воздух распорол громкий и резкий треск мотора. Николай повернул голову и увидел, как к нему подкатывает ярко-синий, сияющий магазинной чистотой мотоцикл какой-то прихотливо-изогнутой конструкции, с низко навалившимся на переднее колесо рулем, прикрытым изрезанными с боков щитками, вспученным горбом перед сиденьем и торчащей вверх под углом выхлопной трубой, похожей на ствол старинного пулемета. Коротконогий седок был облачен в мешковатую кожаную куртку, делавшую его еще толще, чем в реальности, и синий, с оранжевыми языками пламени у висков, шлем с тонированным забралом («господи, на кой черт тонировка в городе, где почти не бывает солнца?») Позади, цепляясь за его бока и упираясь в его поясницу коленями, сидел худенький ребенок, тоже в шлеме, казавшемся на нем непропорционально большим; на плече у мальчика висела школьная сумка.

— Видали? — Косоротов сперва приподнял забрало, а затем вовсе снял шлем; его лицо сияло, как у мальчишки, наконец-то выпросившего у родителей вожделенную игрушку. — «Кавасаки!» Машина-зверь!

— Все-таки купили? — кивнул Николай.

— Только сегодня!

— На крутовские деньги, как я понимаю?

— Ну, это, в общем… Друг познается в езде! — схохмил Михаил. — Ладно, я тут сейчас наследнику мороженое организую, и мы с вами побеседуем, окей?

Николай кивнул. Женя тем временем тоже снял шлем, и, глядя на его лицо за спиной отца, Селиванов понял, что эта поездка вовсе не была для него таким счастьем, как полагал Косоротов-старший. Может быть, изначально он и впрямь хотел прокатиться, может, согласился лишь для того, чтобы заднее сиденье не досталось «этой шлюхе» — но, так или иначе, гонка по красноленинским улицам на столь неустойчивой конструкции, когда от падения, особенно на поворотах, отделяют только дубеющие на холодном ветру руки, вцепившиеся в бока грубой отцовской куртки, похоже, прилично его напугала. В его взгляде Николай прочитал нечто вроде «вот ведь что приходится терпеть из-за этих дураков взрослых!» и сочувственно усмехнулся уголком рта.

Отец и сын перешли дорогу и вошли в кафе; Селиванов видел сквозь стекло, как пару минут спустя Женя сел за столик в угу — возле окна, но подальше от входа, так, что за спиной у него не было ничего, кроме стены — а Михаил поставил перед ним вазочку с мороженым и тарелку еще с какими-то лакомствами. Затем Косоротов-старший вновь вышел на улицу и торопливым деловым шагом пошел обратно. Оба шлема он оставил в кафе на попечение мальчика.

— Как же ваша забота о здоровом питании? — усмехнулся Николай, когда Косоротов приблизился.

— Ну, иногда можно сделать исключение, — повторил Михаил его собственные слова. — Не все же материнскими супами ребенка кормить… Ну, пойдем прогуляемся? — он кивнул в сторону кладбища.

— Туда? — удивился Селиванов.

— А что? — хохотнул Михаил. — Привидений боитесь?

— Нет, конечно. Но как-то, знаете, не самое веселое место.

— Нормальное место. Тихое, спокойное. И не такое загаженное, как, скажем, парк. За могилами все-таки у нас кое-кто еще ухаживает. Не скажу про живых, а покойников мы бережем… И потом, хочу посмотреть, как там могила… моего шурина. Завтра похороны, вы, может быть, знаете, а я обещал Светке позаботиться.

— Он ведь вам больше уже не шурин, — усмехнулся Селиванов.

— Ну, цивилизованные люди могут оказывать друг другу услуги, даже если уже не живут вместе. Хотя мы, в некотором роде, еще живем… ну, вы понимаете, в каком я смысле.

Угу, подумал Николай. И, вероятно, сегодняшняя езда с Женей на мотоцикле — часть этой сделки. А я тут порчу семейную идиллию. Ну, что поделаешь…

— Могильщикам заплачено, но на этих алкашей же никакой надежды, надо проконтролировать… Так что, давайте совместим приятное с полезным, — Михаил снова кивнул в сторону кладбищенских ворот.

Вряд ли наш разговор будет приятным, подумал Николай. Хотя как знать — возможно, под приятным Михаил имел в виду возможность удостовериться, что Петьку наконец-то закопают в землю?

— Хорошо, — согласился Селиванов. — Мотоцикл тут оставлять не боитесь?

— А что с ним будет, ключ же у меня.

— Ну, как сказать… при желании его можно целиком загрузить на машину и увезти. Он же, небось, стоит, как хороший автомобиль.

— Что да, то да. Но никто его не посмеет тронуть. Все же понимают, что это клуб «Вервольф», — теперь, когда на мотоцикле не было седока, на металлическом горбе отчетливо была видна крупная наклейка — окаймленная желтым черная волчья морда с красными глазами. Да, наверное, и без наклейки было ясно, что такой сверкающий заграничный монстр не может принадлежать простому красноленинскому пацану.

— Вот, — подхватил Николай, шагая прогулочным шагом рядом с Косоротовым вдоль каменной ограды, — вы сами признаете, что клуб «Вервольф» вызывает страх, как некая банда, с которой лучше не связываться.

— У угонщиков и шпаны? Ну так что ж в этом плохого?

— Боюсь, не только у них. Собственно, даже то, что вы мне рассказали о вашем алкогольном… то есть антиалкогольном проекте, рассчитано именно на такое восприятие местным населением.

— Ну… — вынужден был согласиться Михаил, — в определенной мере, конечно, да… С волками жить…

— Вервольфом быть, — кивнул Николай. — Вот, кстати, показательно — на Западе говорят просто «В Риме веди себя, как римлянин», без всяких негативных коннотаций. А в России непременно волки и вой…

Мужчины вошли через открытые ворота на территорию кладбища.

— Но тут не просто волк, а вервольф, то есть оборотень, — продолжал Селиванов, шагая по гниющей листве узкой кладбищенской аллеи, — и это в данном случае весьма точный образ. Я понимаю, что, когда вы все это организовывали, вы не имели в виду никакого криминала, вами двигала романтика дорог и все такое… хотя мне, честно говоря, трудно понять, какая может быть романтика на таких дорогах и в таком климате… но ситуация сильно изменилась за последнее время. Ваш клуб изменился, Михаил. Вы, может быть, не слишком представляете, насколько он изменился за то время, пока вы не были активным байкером. Вас там теперь в открытую называют «зиц-председателем», а реально всем рулит Крутов. Крутов и его тюремный дружок Джабир.

— Я благодарен вам за заботу, — колючим тоном откликнулся Косоротов, — но думаю, что проблему борьбы за лидерство в клубе с моим лучшим другом мы как-нибудь решим самостоятельно. То есть, я хочу сказать, что на самом деле такой проблемы вовсе нет.

— Совершенно верно — такой проблемы давно уже нет, — невозмутимо подтвердил Николай.

— Что вы хотите этим сказать? — насторожился Михаил.

— То, что вы уже давно не субъект, а объект политики. Кукла в чужой игре. Вас хотят убить, Михаил.

— Такое желание у местной водочной мафии может возникнуть, — спокойно ответил Косоротов, — но…

— Дело не в местной водочной мафии, — жестко оборвал его Селиванов. — Хотя вас действительно уберут ее руками, чтобы затем убрать ее саму. Двойная подстава, — и он пересказал то, что услышал от Марины.

— Интересная версия, — отреагировал Косоротов. — Ее автору детективы бы писать. Впрочем, я, кажется, догадываюсь, кто вам такое рассказал. Вы говорили с Мариной?

— Нет, — соврал Николай, не моргнув глазом. — Я до сих пор жду, что она со мной свяжется. Вы ей передали мою просьбу?

— Мм… кажется, нет Простите, запамятовал. Я ей позвоню сегодня… Но кто, в таком случае, рассказал вам все это про клуб?