— Ой, а где Зиночка? — сымпровизировал Николай.

— Так на бюллетене же! Я — Света.

«Надо же, еще одна Света», — подумал Селиванов.

«Только эта какая-то неправильная Света. Правильная должна быть блондинкой.» Интересно, он с ней в последний раз говорил по телефону, или это еще одна?

Голос всех секретарш Игнатова, во всяком случае, определенно звучал одинаково.

— Да, конечно, — сказал он вслух. — Знаете, Светочка, по-моему, вам стоит носить распущенные волосы. Зачесанные назад делают женщину старше.

— Вы так думаете? — спросила она с озабоченным сомнением в голосе.

— Точно вам говорю. Лет на десять. Так что вам я бы сейчас дал все двадцать шесть.

— Мне двадцать три, — сообщила Света, явно не поняв тонкого комплимента. «Перед кем я мечу бисер?» — подумал Николай.

— Вот о том и речь, — кивнул он и тут же, без перехода, указал движением головы на дверь: — Сам у себя?

— Ой, а вы разве не знаете? — секретарша вновь округлила глаза. — Он же в Москву улетел.

— Улетел? — удивился Николай. — Здесь же нет аэродрома.

— Ну, в область поехал, а оттуда самолетом… В Москве сейчас в Администрации обсуждают программу возрождения комбината и нашего города, — сообщила Света тоном Особо Приближенного Информированного Источника. — Вот он срочно и вылетел.

«Неужели мой prank зашел так далеко?» — поразился Николай. «Нет, не может быть! Не мог же мэр города, и не какой-нибудь совсем деревенский лапоть, а, между прочим, московский ставленник, вот так сорваться с места по звонку от неизвестно кого, не перезвонив, не перепроверив… Или он позвонил и проверил, и оказалось, что это — ПРАВДА?»

— А, ну да, — сказал он вслух. — Мне, наверное, звонили, но я еще автоответчик не проверял. Дела, дела… А когда Игнат Игнатович вернется?

— Ой, не знаю… на той неделе, наверное…

— Ну ладно… тогда я к его заместителю…

— Так в отпуске же!

— Точно, — Николай мотнул головой. — Совсем я с делами закрутился, ничего не соображаю. Ну ладно, Света. Так вы насчет прически подумайте, я серьезно.

«Штирлиц знал, что лучше всего запоминается последняя фраза…»

— А может, мне и покраситься стоит? — осведомилась секретарша, зачем-то поворачиваясь к нему в профиль. — Как вы думаете?

— Стоит, — убежденно сказал Николай, хотя вообще крашеных не одобрял. — В блондинку.

— Ой, а я темно-рыжие хотела… Знаете, такая медная волна на закате…

— Нет, вам — только в блондинку, — твердо повторил Николай и вышел за дверь.

— Ну что, видел мэра? — приветствовал его Сашка.

— Нет, — буркнул Селиванов, устраиваясь на сиденье.

— Ну чо я говорил! У нас его никто никогда не видит.

— Ну уж секретарши-то видят, — возразил Николай. Надо было спросить у Светы, когда она видела шефа последний раз.

— Почем ты знаешь? — стоял на своем водила. — Вот Папа Римский, по-твоему, часто бога видит? А он тоже типа как его секретарь.

— Наместник.

— Тем более.

Интересно, подумал Николай, а если бы он, игнорируя Свету, подошел и распахнул дверь за ее спиной, что бы он там все-таки увидел? Мерзость запустения? Пожарный выход? Или все же живого и здорового мэра, не желающего никого принимать? Хотя, скорее всего, кабинет просто закрыт на ключ…

— Ладно, теперь куда едем?

— Домой, — решил Николай. — Но вечером можешь еще понадобиться.

— Клиент всегда прав… — вздохнул Сашка, заводя мотор.

Оказавшись, наконец, в своей комнате наедине с ноутбуком, Николай принялся записывать и обдумывать все, что он узнал за этот день. Внезапно возникшая гипотеза, что продукция комбината — это сами люди, которые на нем работают, при всей своей фантастичности, казалась все более убедительной. Правда, Марина отрицала какое-то особенное воздействие комбината на психику… но она, в конце концов, судила лишь по внешнему кругу, да и потом, кто знает, насколько объективно она может оценивать это изнутри. Во всяком случае, повышенный уровень алкоголизма и психических аномалий среди работников среднего круга — это факт, хотя что здесь причина, а что следствие, неизвестно. И никакой продукции с комбината, похоже, действительно не вывозят Хотя раньше, если верить Сашке — а точнее, пьяным откровениям покойных шоферов прошлого — в ящиках все же был некий груз… Но, возможно, это была никакая не продукция, а отходы? А теперь технология усовершенствована до безотходного уровня? В технический прогресс посреди всей этой гниющей помойки верилось с трудом, но почему бы и нет…

Так, ну а какие есть альтернативные версии?

Трубопровод — раз. Что еще может производить комбинат если оно не вывозится обычными способами? Допустим, энергию… но Николай уже видел комбинат со всех сторон и знал, что туда не идут высоковольтные линии. Электричество туда подведено, но никаких особо мощных кабелей. Похоже, что комбинат потребляет не слишком много энергии — заметно меньше, чем средний завод таких размеров — и уж тем более не поставляет ее во внешний мир. Возможно ли, что энергия транслируется каким-то другим способом, не по проводам? Опять вспоминаются опыты Теслы… Загадочное поле и вечный циклон над комбинатом вполне вписывались в такую мысль. Причем они и впрямь могли быть здесь еще до постройки комбината. Возможно, тут действительно какая-то аномальная зона, позволяющая черпать энергию, скажем, прямиком из мантии или ядра Земли — и не позволяющая понастроить такие же комплексы в произвольных местах. Хотя непонятно, зачем в этом случае было сворачивать работу — ведь энергия была нужна и при Горбачеве, и при Ельцине. Если не для своего сократившегося производства, так хоть для экспорта. Впрочем, мало ли полезных и нужных вещей ликвидировали в этой стране — и отнюдь не только в девяностые…

Еще варианты? Предположим, комбинат действительно ничего не производит, а строго наоборот. Уничтожает. Сюда свозят нечто для утилизации. То самое загадочное сырье, которое, кстати, в предыдущие гипотезы не особо вписывается. Даже если считать, что на комбинате каким-то образом вызывают преднамеренные мутации у его работников — и даже у всех красноленинцев — едва ли мутагены для этого нужно вести эшелонами. Если это только не банальный спирт для спаивания… но нет, это смешно. Чего-чего, а спаивания тут за последние пятнадцать лет точно меньше не стало. И вообще, если речь о каких-то употребляемых в пищу продуктах, их бы развозили с комбината по торговым точкам, а этого нет. И гипотетические «ретрансляторы Теслы» тоже едва ли требуют какого-то сырья, да еще в таких количествах. Какого-нибудь громоздкого оборудования — может быть, но сырья?

Что именно здесь могут утилизировать? Радиоактивные отходы? Какую-то химическую дрянь? Во внутреннем круге гигантская шахта, куда все это сваливают? Но Марина говорит, что на комбинате нет никаких мер безопасности, связанных с подобными вещами. Она может и не знать… хотя вряд ли, инструктаж на вредных и опасных производствах проходят все сотрудники. Отработка действий на случай утечки и все такое. Опять же, пафос Червяка в эту версию не вписывается. Даже с точки зрения самого ярого ура-патриота «сила и слава России» едва ли состоит в закапывании под землю всякой отравы. И что тогда утилизировал комбинат в прошлые столетия?

Теперь еще эта история с клубом «Вервольф» и переделом наркорынка. Кто в ней замешан? Действительно ли милиция и ФСБ готовы разделить барыши, или есть шанс стравить вечных соперников друг с другом — и насколько тотально коррумпированы те и другие? Тот же милейший рыболов-пенсионер Васильчиков — он в курсе всей схемы или лишь выступает в качестве передаточного звена между «Вервольфом» в лице Косоротова и своими бывшими коллегами? Или, скажем, лейтенант Сысоев, оправдывающий коррупцию… но как знать — вдруг он захочет выслужиться на борьбе с ней, если дать ему хорошую зацепку? Вот только рискнет ли… В любом случае, прежде чем пытаться прощупать кого-то из них, надо переговорить с Косоротовым — раз уж Николай пообещал Марине попытаться вытащить его из беды. К тому же это может прояснить некоторые важные аспекты. А откуда вообще следует, подумал вдруг Николай, что весь этот план «Вервольфа» — правда? Он ведь знает об этом только со слов Марины. Сама она, скорее всего, не врала — если только она не очень хорошая актриса. Но врать мог ее отец. Что, если поп придумал эту «ложь во спасение», дабы отвадить дочь от блудного сожительства? Такая ложь, видимо, считается меньшим грехом, чем раскрытие тайны исповеди…

Николай взял телефон, желая позвонить Михаилу — но мобильный сам зазвонил в его руке. Это оказалась Светлана.

— Мне звонили из милиции, — сообщила она.

— И что там? — сразу напрягся Николай.

— Хорошие новости… то есть, насколько такие вещи вообще можно называть хорошими, конечно. В общем, хорошо в них то, что нас с вами больше ни в чем не подозревают Они установили причину смерти, это действительно оказались собаки.

— Вот как? Почему же поначалу говорили, что собаки грызли уже мертвого? («Или все это была разводка с целью меня запугать?» — подумал Николай про себя.)

— И это тоже правильно. Большинство укусов посмертные, но не все. Самый первый, в горло — он и стал причиной смерти. А все остальные нанесены позже, да. Видимо, его загрыз вожак, самый сильный пес, который какое-то время не подпускал к телу других собак.

— И других не подпускал, и сам больше не рвал? Прямо собака на сене, в буквальном смысле, — усмехнулся Николай и запоздало прикусил язык, осознав, что Светлане его ирония может быть неприятной.

— Ну я не знаю, мне, наверное, не все детали рассказали, — спокойно ответила женщина. — И потом, мало ли, может, он не голодный был, просто злой.

— Угу. Пес их ведает, псов.

— В общем, сказали, дело закрыто, — сказала Светлана, явно не опознав цитаты. — Завтра похороны. Приходится вот мне теперь этим всем заниматься, — пожаловалась она.

— Вы не обязаны.

— Ну как, единственная близкая родственница, если не считать бабушки…

— Все равно не обязаны. Кстати, — усмехнулся Николай, у него еще отец есть.

— Официально это нигде не зафиксировано.

— Интересно, он придет на похороны? Да и вообще, его хоть теперь-то известили?

— Ой, я как-то со всем этим и забыла… надо же ему позвонить! Мне почему-то казалось, что он должен знать… но действительно, кто ж ему скажет, если милиция про него не в курсе, а я и бабушка с ним не говорили? В нашей местной газете, правда, уже заметка прошла — мол, очередное нападение бродячих собак окончилось смертью красноленинца Петра Б., и когда, наконец, городские власти решат проблему заброшенной стройки… но если он и читал, едва ли понял. Мало ли в городе Петров Б… Ох, тяжело это, — вновь пожаловалась Светлана. — Сообщать теперь еще такие вещи, пусть он сына и не любил… Вы когда-нибудь хоронили кого-нибудь?

— Пока нет.

— А я вот сначала маму, теперь этого охламона… По нему у меня пусть и особой скорби нет, а все равно, возня вся эта… справки, бумаги, место на кладбище…

— В третий раз повторяю — на вашем месте я бы предоставил всю заботу об… — «утилизации», чуть не вырвалось у Николая, но он все же избрал чуть (лишь чуть) менее жесткую формулировку: — избавлении от его останков государству.

— Нет, ну как, не по-людски это…

«Да уж, — подумал Селиванов, — все, что делает наше государство, не по-людски, это точно.»

— Отпевание вот организовать, — продолжала Светлана. — Он крещеный все-таки… на зоне крестился.

«Не очень-то это ему помогло», — заметил Николай мысленно.

— Ну тут, слава богу, хоть мой бывший помочь взялся, — продолжала женщина. — Сказал, он через своих байкеров договорился, в церкви святого Варвара бесплатно отпоют. Самое место, там у нас всю жизнь уголовников отпевают…

— Вообще говоря, это в любой церкви обязаны бесплатно делать, — заметил Николай. — Священникам запрещено продавать свои услуги. Они могут только принимать пожертвования. И хотя у них эти пожертвования оформлены как твердый прейскурант, на самом деле это дело добровольное, и тому, кто пожертвование не сделал, или сделал меньше указанной суммы, они все равно не имеют права отказать.

— Ой, вы это им расскажите!

— Рассказал бы при случае, но мне их услуги не требуются. А про этих самых байкеров вы что можете сказать?

— Ой-й… — Николаю явственно представилось, как она в раздражении машет рукой. — Знаете поговорку: «В России две беды — дураки и дороги. А при их соединении получаются байкеры!»

— Ясно, — хохотнул Селиванов. — Стало быть, вас Михаил никогда в свой клуб втянуть не пробовал? Ну, когда у вас еще хорошие отношения были?

— Я ему сразу дала понять, что мне вся эта немытая публика с пивными животами и сальными космами неинтересна. Терпела, конечно, как другие жены футбол терпят — смотреть смотри, раз уж так хочется, только не требуй, чтоб я рядом сидела и «болела». Но от телевизора, по крайней мере, никто не умирал…

— Не совсем. Инфаркты и инсульты во время спортивных трансляций — не редкость.

— … а эти дураки на дорогах бьются только так. Я уж ему сколько раз говорила — сына сиротой оставишь… Когда он свой мотоцикл продал, была просто счастлива. Теперь, правда, опять покупает, денег нет, а туда же… Вовка, это друг его, они вместе этот клуб организовали, ему типа одолжил, чем отдавать только будет… ну да теперь меня это уже, слава богу, не касается!

Угу, подумал Николай. И если Михаил теперь убьется — в результате аварии на дороге или еще как — это разом решит для милой Светочки целую кучу проблем.

— А про Вовку этого что сказать можете? — продолжил расспросы он.

— Неприятный тип. Корчит из себя этакого рубаху-парня, а на самом деле… В тюрьме сидел, между прочим.

— Да, я слышал. А фамилия его как?

— Фамилия у него подходящая — Крутов. Не потому, что крутой — хотя сам-то он себя, конечно, считает! — а потому, что вечно крутит чего-то.

— Кстати, Светлана, а вам когда из милиции звонили — это ведь лейтенант Сысоев был?