— Узнал то, что можно было узнать от человека-плаката.

— Но хотели бы узнать больше, не так ли? — теперь Карлов говорил почти заговорщицки, даже понизил голос.

— К чему вы клоните? — нахмурился Николай.

Славест, видимо, надеялся, что журналист подойдет к нему, но тот этого не сделал, так что он шагнул к Селиванову сам. Теперь Николай отчетливо видел, что старик ниже него на полголовы.

— Я могу достать вам пропуск во внутренний круг, — сообщил Славест.

— И за что такая честь либералу-антисоветчику? — усмехнулся Селиванов. Он был уверен, что это какая-то провокация, но пока не мог понять, какая именно.

— Мне нужна от вас кое-какая помощь.

«И вам тоже?» — чуть не вырвалось у Николая.

— Какая? — спросил он вместо этого.

— Вы знаете Васильчикова?

— Аркадия Семеновича? Да.

— Его отец был следователем НКВД в эпоху Больших Чисток. Из тех, о ком Сталин писал в своей статье «Головокружение от успехов». Он поплатился за допущенные перегибы, хотя потом предатель Хрущев его реабилитировал…

— Это мне тоже известно.

— Васильчиков, воспользовавшись служебным положением, выкрал из архивов некоторые документы по старым делам, которые вел его отец. Меня интересует один из этих документов. Это донос, по которому был арестован… некто Владислав Кириллов.

— Друг отца Алевтины Федоровны, впоследствии давший показания на него самого? — припомнил Николай. — То есть фактически автор доноса погубил сразу две семьи… как минимум. И вы хотите знать, кто это был?

— Не обязательно «был». У меня есть основания подозревать, что этот человек все еще жив.

— Спустя 65 лет? Вот уж вряд ли, тем более в России.

— Иначе Васильчиков вряд ли до сих пор хранил бы этот документ, — возразил Славест.

— Может, уже и не хранит… вам, насколько я понимаю, он его не показывал. Но, собственно, вам-то какое дело до этой давней истории? А, понимаю — ваши родители тоже были репрессированы по тому же делу?

— Да, — ответил Славест после паузы.

— Мне казалось, вы оправдываете сталинские репрессии, не удержался Николай.

— Я оправдываю подлинную борьбу против врагов народа, строго произнес Карлов, — но не злоупотребления ею в личных корыстных целях. Если злоумышленник столкнул человека на пути перед поездом, вы же будете обвинять столкнувшего, а не машиниста? Мне необходимо знать правду.

— И почему Васильчиков не желает вам ее открыть?

— У нас с ним не слишком хорошие отношения, — криво усмехнулся Карлов. — И потом, наверное, он хочет сохранить рычаг влияния на доносчика.

— На какого-то выжившего из ума старика? Чем он может быть полезен Васильчикову, да и кому он вообще теперь интересен? Вы ведь не собираетесь убить его из мести?

— Я должен знать правду, — холодно повторил Славест. — И свою цену за нее я назвал.

— Но как я вам достану этот документ? Вы, похоже, путаете профессии журналиста и секретного агента. Я же не могу пробраться в квартиру Васильчикова, устроить там обыск и выкрасть нужную вам бумагу. Я, знаете ли, чту Уголовный кодекс.

— Как — это ваше дело, — отрезал Славест. — Вы же раскапываете всякие сенсации для вашей газеты. Заграничные счета там и все такое.

— Хм… это не совсем то же самое. Недвижимость, к примеру, фиксируется во всяких реестрах, кадастровых ведомостях и всем таком, причем на Западе это, как правило, вполне открытая информация. С банковской тайной сложнее, но тоже можно отследить… ключевой фактор — вовлеченность в дело многих людей и организаций. А если Васильчиков просто притырил для себя никому уже полвека не нужную бумажку… Ну ладно, я подумаю. Копия вас устроит?

— Я знаю, что сейчас на компьютере можно нарисовать что угодно. Впрочем… если там будут подробности, по которым я пойму, что документ подлинный… Но лучше оригинал.

— Ладно, — повторил Николай. — Я позвоню вам, если что-то узнаю.

— И желательно поскорее.

Селиванов вышел из сквера на улицу и зашагал обратно к комбинату, туда, где оставил Сашку. Тот был на месте.

— Куда теперь, командир?

— На станцию, — принял решение Николай.

— Ты чо, уже уезжать собрался? — произнес Сашка с явным разочарованием. Ну еще бы, постоянный источник дохода…

— Пока нет, — успокоил его Селиванов. — Ты в курсе, куда именно ящики с комбината возят?

— Ну я ж говорю, сам я их не возил. Там пакгаузы, не доезжая до пассажирской платформы, туда куда-нибудь… И вообще, хватит уже у меня секреты выпытывать! Упекут меня из-за тебя…

— Ну какие же это секреты, если ты сам толком не знаешь… Предположения делать никому не запрещено. Поехали.

Николай ожидал вновь оказаться на привокзальной площади, но Сашка проехал какими-то улочками и оказался у железной дороги, не доезжая до самой станции. Машина остановилась перед длинным бетонным забором; за которым маячили крыши товарных вагонов; станция, как понял Селиванов, была справа.

— Тут слева дырка в заборе, — напутствовал Сашка. — Через пути перейдешь, там пакгаузы.

— А чего прямо не подъехать? Ты же не через дырку в заборе на погрузку ездил.

— Я там стоять не хочу, — затряс головой водила. — Там погрузка-разгрузка только. Увидят легковушку, начнут говниться, кто, зачем, почему…

— Ну ладно, жди здесь.

Николай быстро обнаружил дырку — продолбана она была на совесть, так, что можно было пройти, почти не пригибаясь, и даже через грязную лужу сразу же за ней кто-то сердобольный перебросил доску — и прошел внутрь (бурая жижа под спружинившей доской, влажно чавкнув, плеснула в обе стороны). Ближайшие к забору рельсы, совсем ржавые, вели исключительно в лопухи — по ним, вероятно, никто не ездил уже не одно десятилетие — зато на следующих, преграждая дорогу и уходя к горизонту в обе стороны, стоял товарный состав. У Николая возникло твердое ощущение, что это — тот же самый, который он видел при въезде в город. Он с неудовольствием посмотрел по сторонам, прикидывая, сколько придется топать в обход, а потом решительно полез прямо через сцепку между вагонами. Мысль, что поезд, простоявший без движения несколько дней, если не недель, поедет вот именно сейчас, при всей своей маловероятности не доставляла ему удовольствия, однако опасение оказалось напрасным. Выбравшись на оперативный простор, где уже ничто не застило ему дорогу до самого далекого забора по другую сторону путей, Николай оглядел себя, брезгливо отряхнул брюки и куртку и зашагал к длинным приземистым зданиям без окон, которые пути огибали слева и справа.

Местность, несмотря на середину дня, выглядела совершенно безжизненной — ни машин, ни станционных рабочих, так что, кого именно опасался Сашка, так и осталось загадкой. Николай прошел вдоль закрытых ворот пакгаузов (в одном месте, впрочем, они оказались открыты, но внутри не оказалось ничего, кроме огромного, пахнущего сырым бетоном помещения, неосвещенного и пустого, если не считать кучи каких-то полусгнивших мешков в углу); надежда встретить хоть кого-то, пригодного для разговора, таяла с каждой минутой и уже практически исчезла, когда, огибая торец пакгауза, Николай заметил сизый дымок, тянувшийся из-за груды черных шпал, сваленных между путями. Пойдя туда, Селиванов обнаружил бомжеватого вида мужичка в телогрейке, сидевшего на ящике перед костерком, над которым булькал подвешенный на арматурном пруте закопченный котелок. В ожидании, пока варево будет готово, мужичок смолил мятую папиросу.

— Здоров, — сказал ему Николай, останавливаясь. Телогрейконосец окинул его презрительным взглядом снизу вверх:

— Те чо надо?

— Узнать кой-чего хочу. Ты здесь работаешь?

— Я здесь живу, — буркнул мужичок, не выпуская папиросу изо рта.

— Ну, тем более. Значит, все тут знаешь, — произнес Николай с интонацией почти угодливой, от которой ему самому стало противно. Говорить стоя с сидевшим тоже было неприятно, но сесть было некуда — не на провонявшие же креозотом шпалы.

— Курить есть? — осведомился бомж, мигом проникаясь сознанием собственной значимости.

— Нету. Но на пузырь дам, если скажешь, что мне надо.

— Сначала пузырь покажи.

— Я сказал — на пузырь, — повторил Николай. — Деньгами дам, — он достал бумажник и помахал им в воздухе.

— Чо мне твои деньги, — не вдохновился телогреечный. — Это еще в магазин топать надо…

— Сходишь, не развалишься. Радовался бы, что тебе вместо паленой дряни деньги дают. Сходишь и сам выберешь, что больше по вкусу.

— А чо там выбирать? Как будто все это палево не из одного крана разливают. Этикетки только разные… демократия, бля.

— Ну короче, ты выпить хочешь или нет? — потерял терпение Николай. — Могу ничего не давать, я не настаиваю.

— Ладно, ладно… чо хотел-то?

— Грузовики сюда с комбината ездят — знаешь?

— Ну.

— Сегодня ночью один приезжал.

— Ну.

— Ящики привозил. Знаешь, где они?

— А вот, — бомж кивнул на свой костер. Николай перевел удивленный взгляд на огонь и понял, что топливом действительно служат разломанные листы фанеры.

— Сухая фанера, хорошо горит, — одобрительно продолжал бомж. — Импортная, кажись. Не то что доски местные, сырые все.

Угу, подумал Николай. Финская. Купленная за валюту, полученную от продажи леса, который идет на производство этой фанеры, которая идет в костер бомжа.

— Это чего же их, сразу выкидывают?

— Не, не сразу. Ночью привозят, утром выкидывают. Самосвал на свалку забирает. Ну и я себе утаскиваю, какие успею.

— А внутри-то что?

— А ничего, — бомж для убедительности постучал по ящику, на котором сидел. — Пусто.

— Но, может, прежде, чем выкинуть, из них что-то выгружают?

— Не, — бомж убежденно помотал головой. — Так заколоченные и выкидывают.

— Ясно, — побормотал Селиванов, а затем спросил с усмешкой: — А ты сам-то чего на свалку жить не идешь? Ваши вроде все там.

— На свалке, конечно, с хавчиком получше, — мечтательно произнес телогреечный, — но народ больно стремный. Говорят, они там друг друга жрут. Да и не больно-то они пускают чужих. Не, ну его нах. Я лучше тут, в вагончике. Тут хорошо, не стремает никто. Зимой тока, сука, холодно.

«Русский Диоген, блин», — подумал Николай.

— А чего не уедешь в другие края? — осведомился он вслух. — Туда, где теплее. На каком-нибудь товарняке.

— Да я сюда так и приехал, — усмехнулся бомж редкозубым ртом. — Вот на этом поезде, — он кивнул головой на все тот же состав. — Уже лет… а, хер его знает скока назад. Тоже все искал, где она, лучшая жизнь. При Горбаче искал, при Ельцине искал… А поезд приехал и встал тут, с концами. Ну, значит судьба…

Он вытащил из кармана ватника немыслимо грязный платок, развернул его на ящике (Николай увидел серый порошок внутри), затем вынул изо рта бычок, мастерски загасил его плевком, потом разломал и хозяйственно вытряс табачные крошки в общую кучку. — Деньги-то давай, — деловито потребовал он, снова пряча платок в карман.

— Держи, — Николай протянул ему сотню и побрел обратно через пути.

— В горадминистрацию, — велел он Сашке, садясь в машину.

— Ну ты сегодня прям разъездился, — осклабился водила.

— Тебе-то что, только лишний заработок.

— Да не, я разе ж против… погнали.

Он и впрямь погнал довольно резво, и спустя всего несколько минут, благополучно не задержавшись ни на одном светофоре, «Волга» остановилась напротив трехэтажного желтого особняка с довольно-таки хлипкими колоннами, который не привлек бы ничьего внимания где-нибудь в Москве или в Питере, но на фоне убожества красноленинской архитектуры казался чуть ли не Парфеноном в его первозданном великолепии. С флагштока над фронтоном мокрой тряпкой свисал трехцветный российских флаг. С постамента напротив на этот флаг указывал каменной рукой очередной Ленин.

Селиванов вновь снял куртку. Серьезный человек, спешащий по важному делу, дубль два. Папку в руку, мобильник к уху, вперед. Жаль, туфли утратили свой утренний блеск, ну ладно, охранники на обувь обычно не смотрят…

Он лихо взлетел по ступенькам крыльца, потянул на себя тяжелую дверь с бронзовым кольцом и решительным шагом двинулся мимо будки с милиционером, раздраженно говоря в выключенную трубку: «Да, разумеется! Значит, звоните прямо в министерство, сколько можно, деньги перечислены два месяца назад…»

— Вы к кому? — не впечатлился всем этим представлением охранник.

— Минуту, — сказал Селиванов в трубку и отнял ее от уха. — К Игнату Игнатовичу, — ответил он тоном милицейского генерала, которого останавливает простой гаишник.

— Вам назначено? — все же уточнил милиционер.

— Разумеется.

Похоже, его напор все же возымел действие, поскольку охранник не стал требовать документы и сверять их с какими-либо списками (чего Николай в глубине души все же опасался), а лишь сказал: — Второй этаж направо до конца.

— Знаю! — начальственно-хамским тоном ответил Николай и, кстати, не соврал, поскольку теперь он уже и впрямь это знал.

Быстро поднявшись по покрытой красной ковровой дорожкой лестнице (на площадке между первым и вторым этажом громоздился тяжеловесный ленинский бюст), Селиванов нырнул в полутемный коридор, в конце которого, рядом с обитой дерматином дверью, блестела табличка

Председатель городской администрации

ИГНАТОВ Игнат Игнатович

и ниже еще одна

ПРИЕМНАЯ

«М-да, с фантазией в роду Игнатовых явные проблемы», — весело подумал Николай, только сейчас узнавший фамилию градоначальника, и, сунув в карман телефон, потянул на себя дверь.

Приемная оказалась такой, какую он и ожидал увидеть: не слишком большая комната, слева у стены — несколько стульев в ряд (пустые), справа у окна — фикус в кадке и стол секретарши, на сей раз не с пишущей машинкой, а с нормальным компьютерным монитором и принтером, прямо по курсу — вожделенная дверь в кабинет мэра. За столом сидела средней симпатичности девица с зачесанными назад темными волосами и тщательно подведенными ресницами. В момент появления нежданного гостя она, похоже, как раз наводила красоту, поскольку торопливо захлопнула зеркальце и опустила державшую его руку. Идиотского вопроса «Вы к кому?» она задавать не стала, спросить «Вы кто?» тоже не отважилась и лишь уставилась на посетителя, недоуменно вскинув брови, от чего на ее молодом лбу залегли некрасивые морщинки.