— Ваш отец? — удивился Николай. — Инженер? Он-то тут при чем?

— Бывший инженер. Сейчас он… священник. А это — тайна исповеди.

— Погодите, — Селиванов начал понимать, — ваша фамилия Ермолаева? Марина Никодимовна Ермолаева?

— Да. А вы разве не знали?

— Теперь знаю. Как странно — я говорил с вашим отцом только вчера. И это была совершенно случайная встреча.

— У нас маленький город, — невесело улыбнулась Марина. Можно сказать, все друг с другом как-то связаны. Хотя он бы вам, наверное, сказал, что ничего случайного не бывает.

— Ну да. Все — воля божья. В том числе и то, — не удержался Николай, — что, выражаясь по-христиански, его дочь живет во грехе с женатым мужчиной.

— У нас с отцом… непростые отношения, — признала Марина. — Я из дома сбежала, как только шестнадцать исполнилось.

— Подростковый бунт? Или было от чего бежать?

— Да было. Нет, не в этом смысле, — вдруг смутилась она. — Никаких извращений и домогательств, нет. Хоть про попов и говорят, что они все или педофилы, или голубые, но мой-то попом стал, когда ему уже под сорок было, и у него нормальная семья была. То есть в общем-то в детстве я неверующей росла, а потом, как он вдруг резко стал ко Христу обращаться… и меня обращать, соответственно…

— И в разрезанных кошек не верили? — усмехнулся Николай.

— Вы и про это знаете? Верила. В это все верят.

— И как? Лично не пробовали?

— Честно говоря, однажды хотела, но побоялась.

— Когда узнали про болезнь матери?

— Да, — призналась Марина. — По правде, иногда я даже сейчас думаю, что если бы тогда не испугалась… хотя это глупость, конечно. И мама, если бы узнала, в ужас бы пришла.

— Так, значит, с отцом у вас возникли разногласия на религиозной почве.

— Да. Креститься он меня все-таки уговорил. Но потом… все эти его постные проповеди… то нельзя, это нельзя… в джинсах не ходи, волосы закрывай… про мальчиков и не говорю… И главное — ради чего? Что, говорю, тебе бог-то твой дал? Жену и ту забрал. В рай попасть надеешься? Вкладчики МММ тоже надеялись. Это тогда как раз эта история с МММ была… Ну допустим, говорю, есть твой бог, но кто тебе сказал, что он за твои вклады дивиденды платить собирается, а не разводит тебя, как лоха? И всех таких, как ты… А что ему, на него ведь даже в суд не подашь! В общем, сбежала я от него… от отца, в смысле. Лучше уж у чужих людей по углам ютиться… они хоть в душу не лезут…

— Вы и сейчас квартиру снимаете?

— Комнату. У бабки одной. Бабка помрет, квартиру должна мне оставить. За то, что я за ней ухаживаю.

— Имейте в виду — наследникам первой очереди положена доля, даже если они не указаны в завещании.

— Да нет, у нее точно никого, я узнавала. Но как надоело из-под нее дерьмо выносить, если б вы знали!

— Могу догадаться, — сочувственно кивнул Николай.

Стало быть, вопрос, почему Косоротов не уйдет жить «к своей девке», имеет простой и банальный ответ. — Выходит, ваш отец, несмотря на ссору, доверил вам тайну исповеди?

— Ну, сейчас мы уже не в такой ссоре, как раньше, все-таки общаемся. Хотя, конечно, я с его точки зрения блудница и грешница. Которую он все еще надеется спасти. Ну и не только в религиозном смысле спасти… То есть с одной стороны он надеется, что я Мишу брошу, а с другой боится, что вместе с ним и меня убить могут…

— Выходит, несмотря на все разговоры о смирении, как дошло до родной крови, он сам с легкостью переступает через свои обеты, — усмехнулся Николай.

— Да нет, не с легкостью, но… Он ведь, главное, сделать ничего не может. В милицию ведь не пойдешь…

— Почему? Он ведь уже совершил грех раскрытия тайны.

— Да потому что там все купленные!

— Да, верно, — согласился Николай. — Но тут вот что любопытно. Он же вроде духовника клуба «Вервольф», а Вовку так и лично крестил. Что же он не воздействует на них, так сказать, словом пастыря? Зачем-то ведь они ему исповедуются — вот и не отпускал бы им грехи. Или все дело в деньгах, которые они ему на церковь отстегивают? Думает, с водочно-героиновой торговли этих денег больше будет? Да и прихожан заодно. Чем больше у людей проблем и чем они неразрешимей, тем больше молящихся…

— Ну уж, скажете тоже! — возмутилась Марина. — Не может быть, чтобы мой отец… Хотя, по правде говоря, слышала я от него что-то такое, что, мол, очищение души возможно лишь через покаяние, а кто не грешит — тот и не кается… Но нет, я не верю, что он специально! Джабир, например, вообще мусульманин, что ему христианский поп?

— Можете, конечно, не верить, если знаете альтернативное объяснение. Но если бы единственной проблемой был Джабир, с ним, полагаю, вполне можно было бы справиться. Но думаю, что этот ваш Вовка вполне искренне считает себя верующим — и столь же искренне убежден, что с богом, как и с любым начальством, можно разрулить вопрос за соответствующую цену. Впрочем, христианская религия такому представлению вполне способствует. Не помню, кто сказал, что трудно придумать систему более аморальную, чем та, которая провозглашает, что можно всю жизнь творить какое угодно зло, а потом покаяться и отправиться в рай…

— Но вы мне поможете? — перебила его Марина.

— Это не так просто, — констатировал Николай. — Речь идет не о совершенном преступлении, а о планах, а это штука труднодоказуемая. Я могу дать этот материал в своей статье со ссылкой на «непроверенный источник». Такое, в принципе, допустимо, если подается не как факт, а как слух — вот, мол, говорят в городе и такое. Что, впрочем, позволит Вовке и компании сделать вид, что речь идет о заказухе со стороны местной водочной мафии, пытающейся сорвать их благородный проект. Одновременно и сама эта водочная мафия сделает выводы для себя, и дальнейшая война между ней и «Вервольфом» может развиваться самыми разными способами. Далеко не факт, что безопасными для Михаила. Но я могу, пока я здесь, еще раз поговорить с ним и изложить вашу версию…

— Это не версия!

— …как исходящую из никак не связанного с вами источника. Вас я вообще не знаю, и мы никогда не встречались… хотя не знаю, заглотит ли это Михаил, которого я сам просил организовать нашу встречу… Во всяком случае, я попробую его убедить. Но гарантировать ничего не могу, сами понимаете.

Марина молчала. Видимо, известный журналист из Москвы и в самом деле поначалу казался ей суперменом, способным в одиночку победить весь местный криминал, крышуемый коррумпированными силовиками, но теперь, по здравом размышлении, она понимала, что для выведения Михаила из-под удара Селиванов и впрямь может сделать не так уж много.

— Так что вы хотели рассказать мне про главную продукцию комбината? — поторопил ее Николай. — Естественно, я гарантирую вам конфиденциальность.

— Напрямую это не в моем ведении. Но я хорошо представляю себе общую логистику комбината. Те же нормы расхода ГСМ, выделяемые под определенный километраж автопарка. Ну и сроки ремонтно-профилактических работ, под которые тоже идут свои артикулы. Раньше нормы были очень щедрыми, шоферы постоянно приторговывали налево государственным бензином. Но в девяностые, когда финансирование срезали почти в ноль, их ужали до физически возможного минимума. И вот исходя из этого минимума на каждую машину получается, что лишних рейсов, не учтенных моей статистикой, они не совершают. От комбината до станции, правда, расстояние короткое, напрямую километра три, но со временем набегает, а я специально старые записи за много лет поднимала. До совсем старых, доперестроечных, правда, не докопалась, их не то уничтожили, не то списали в какие-то архивы, куда у меня допуска нет. То есть машинами продукцию с комбината не вывозят. А больше, сами понимаете, никак. Отдельной рельсовой ветки к нам нет, вертолеты на комбинат не летают.

— Что же у вас там, — усмехнулся Николай, — черная дыра, что ли, во внутреннем круге? Или портал в параллельный мир?

— А вы бы в такое поверили? — серьезно спросила Марина.

— Я бы скорее поверил в трубопровод. Если продукция жидкая или газообразная.

— Вряд ли, — с сомнением произнесла Марина. — Трубопровод тоже регламентных работ требует. А в моих документах это никак не отражается.

— Ну, вы же сами говорите, конечная продукция — вне вашей компетенции. Возможно, и обслуживание трубопровода тоже. Или тут расходные материалы так хитро размазаны между всем остальным, что и не заметишь…

— Может, и так, — Марина не стала спорить.

— А может, все гораздо проще? Почему вы так уверены, что ящики, которые везут на станцию — это побочный продукт?

— По накладным, они направляются для реализации в торговую сеть. В обычные магазины, торгующие всяким дешевым ширпотребом. Причем реквизиты не менялись с советских времен. Я говорила Лидии Петровне, что они, по всей видимости, уже просто неактуальны, но она ответила, что это не наше дело.

— Что наводит на мысль, что эти накладные — фикция.

— Может быть, — вновь согласилась Марина.

— Я слышал, что и сами ящики на самом деле пустые.

— Я не проверяла, — пожала плечами Марина. — Я их даже никогда не видела. В общем-то, если магазинов таких уже нет, то и товаров для них может не быть — но кому и зачем нужно возить пустые ящики?

— А когда на станцию пойдет ближайшая машина с ящиками?

— Да вот как раз этой ночью ездила. Теперь уже нескоро, при нынешнем уровне работы. Через неделю, видимо.

Николай мысленно чертыхнулся. Если бы он знал заранее, мог бы проследить ночью за этим грузом…

— А почему ночью? — спросил он вслух. — Если это просто дешевый ширпотреб?

— Не знаю. Так положено. Доставка и отгрузка с комбината всегда ночью.

— Доставка — это вы имеете в виду сырье? А про него вы что-нибудь знаете?

— Про него мне ничего знать не положено, — строго сказала Марина. — Государственная тайна.

— Ну хорошо, — Николай вновь подумал о гипотезе, возникшей у него, пока он пытался дремать в машине. — А как по-вашему… комбинат как-то влияет на людей, которые на нем работают? На здоровье, на психику? Есть ли у вас какие-то льготы за вредность?

— Да никаких льгот… работа как работа. Хотя Лидия Петровна говорила, при Сталине доппаек был… и при Брежневе продуктовые заказы там всякие… но это, наверное, много где было. Так что ничего особенного. Но это во внешнем круге. В среднем — там, говорят, действительно работа грязная… но там и публика соответствующая. Уголовников полно и вообще. Пьют многие, у некоторых крыша едет…

— Отчего это, интересно?

— Да от пьянства, наверное, и едет… а сейчас еще и от безделья.

— А может, на них это самое поле влияет?

— Да нет, вряд ли. Тогда бы уж начальство-то туда в скафандрах ходило.

— А оно не ходит?

— Нет. Никогда не видела и не слышала, чтоб у нас тут какие-нибудь защитные костюмы были.

— А во внутреннем круге?

— Я не знаю никого, кто работал бы во внутреннем круге, — покачала головой Марина, как показалось Николаю, как-то слишком поспешно. — И даже никого, кто там хоть когда-то бывал.

— Но вы ведь знаете, какие легенды ходят? Что, мол, тот, кто туда войдет, обратно уже не выйдет Что вы об этом думаете?

— А что я должна думать о легендах? По крайней мере, — добавила вдруг Марина, — опровержений я не знаю. Хотя… и подтверждений тоже, — она посмотрела на маленькие часики на тонком запястье: — Ой, мне уже пора. Перерыв заканчивается. Так уж вы постарайтесь Мишу убедить, во что он впутался! И… не пишите и не делайте ничего, что может ему повредить. Вы обещаете? она снова заглянула ему в глаза.

— Да, конечно, — легко согласился Селиванов. — Ну, спасибо вам за все, что рассказали.

Марина коротко кивнула на прощанье и быстро пошла в сторону комбината — на сей раз кратчайшим путем между ларьками. Николай некоторое время провожал ее взглядом, затем тоже поднялся и пошел в перпендикулярном направлении — мимо памятника в сторону идущей прочь от комбината улицы.

— Селиванов! — услышал он вдруг, едва миновав постамент.

Николай вздрогнул от неожиданности, словно его окликнул сам Ленин, но, разумеется, неприятный старческий голос принадлежал другому коммунисту. Обернувшись, Николай увидел стоявшего возле постамента Славеста. На сей раз — без Джульбарса.

На сей раз, увидев его на свету, а не в полумраке беседки, Николай понял, что Славест кого-то ему напоминает. Ах, ну да — Петьку, очевидно. Сходство впрочем, в глаза не бросалось — Петька выглядел откровенным дегенератом, чего о Славесте, при всей неприязни Селиванова, сказать было нельзя: тот скорее производил впечатление фанатика, иссушенного пожирающим его изнутри огнем, но от природы не лишенного некоторого даже благородства черт. Тем не менее, если мысленно закрыть низкий лоб и скошенный подбородок последнего мужчины в роду Безруковых, а заодно представить, что он похудел килограммов на двадцать и длительное время воздерживался от спиртного, то глубоко посаженные серые глаза, верхняя часть носа и скулы совпали бы, пожалуй, довольно точно. Все-таки, видимо, если Маша и шантажировала Славеста отцовством, то при этом не врала…

— Вы следили за мной? — раздраженно спросил Николай. Впрочем, можно было и не спрашивать — вероятность, что Карлов оказался здесь случайно, со всей очевидностью стремилась к нулю. А вот проследить Николая от комбината тому было нетрудно. Хотя — что бы он стал делать, если бы объект наблюдения не пошел пешком в сквер, а уехал на машине? Впрочем, кто сказал, что у Славеста нет своего автомобиля. Наверняка какая-нибудь советская рухлядь, но тем не менее… Слышал ли он что-то из разговора на скамейке? Николаю совсем не хотелось, чтобы у Марины из-за ее откровенности были неприятности — каковые старый совок, пусть и отставной, определенно мог устроить.

— Как ваше интервью? Довольны? — осведомился Карлов, игнорируя вопрос.

— Нормально, — холодно ответил Николай. В очередной раз благодарить Славеста он не стал.

— Узнали все, что хотели? — в голосе старика звучала нескрываемая издевка.