Николай поднял голову. На этот раз ошибки быть не могло. Над ним стояла молодая женщина в блестящем красном плаще; ее морковно-рыжие волосы венчал кокетливо скошенный набок коричневый берет. Фигурка у нее была ладная, это было заметно даже сквозь плащ; что же касается лица, то оно балансировало аккурат на грани между красотой и безобразием. Бывает такой тип внешности, где от одного до другого — не размытый спектр, а резкий перепад. Чуть-чуть, самую малость, пошире рот, повыше кончик вздернутого носа, побольше веснушек под глазами — и то, что только что казалось очаровательным, мгновенно оборачивается своей противоположностью. Так что Алевтина Федоровна, описывая «страшную девку», пожалуй что не сгущала краски, по крайней мере, сознательно — она действительно воспринимала внешность Марины именно так, в то время как восприятие Михаила было, очевидно, обратным.

Но, во всяком случае, выражение на этом лице было решительным.

— Здравствуйте, Марина, — сказал Николай. Мобильник в его руке изобразил свисток и шум трибун, сообщая о пропущенном голе. Николай выключил игру и сунул телефон в карман.

Марина опустилась на скамейку рядом с ним.

— Вы так незаметно подошли, — Селиванов улыбнулся чуть извиняющейся улыбкой, словно игра, за которой она его застала, была делом не совсем приличным. — Я не слышал.

— Я пришла оттуда, — она показала через плечо на разрезавшую кусты тропинку между скамейками позади площади.

— Не со стороны комбината?

— Нет.

— Вы наблюдали за мной прежде, чем подойти, — понял Николай.

— Ну… да.

— Поскольку вы все же подошли, не спрашиваю, какой вы в итоге вынесли вердикт, — вновь улыбнулся Селиванов. Рад, что заслужил ваше доверие.

— Я бы все же хотела, чтобы вы показали ваше удостоверение, — твердо произнесла Марина (у Николая даже мелькнула мысль, что фраза прозвучала слишком уж твердо, словно заранее отрепетированная).

— Хорошо, смотрите, — рассмеялся он. — У вас на комбинате, как я погляжу, все прямо помешаны на безопасности. Хотя с общим антуражем не стыкуется. Мне представлялись чуть ли не бункеры с метровыми стенами и автоматическими бронированными дверями, как в ядерном бомбоубежище. Тревожные сирены и защитные костюмы. А оказался этакий кондовый НИИ… или заводоуправление… в каких я сто раз бывал. На стенах старые стенгазеты, сотрудницы пьют чай с тортом в рабочее время…

— Сейчас у нас мало работы, — подтвердила Марина. — Ну, вы знаете, наверное. Раньше, говорят, строже было. Но я здесь всего три года работаю.

— Скучно вам, наверное? — посочувствовал Николай. — Я бы вообще, наверное, с ума сошел на такой нетворческой должности. А тут еще и работы никакой, и даже на компьютере не поиграешь и по интернету не полазишь. Почему, кстати? Я, конечно, слышал байки о каком-то поле, из-за которого у вас не работает никакая электроника, но ведь это не может быть правдой?

— Почему не может? — пожала плечами Марина. — У нас тут вообще… аномалия, — она посмотрела на затянутое тучами небо, невольно втягивая голову в плечи.

— Ну, электричество-то работает. Лампы, телефоны…

— Во внешнем круге да. А ближе к центру, говорят… — она не закончила фразу и перескочила на другую тему: — А что касается работы, то как раз у меня ее не так и мало. Видите ли, комбинат — это большое комплексное хозяйство, и даже в условиях, когда поставки основного сырья фактически свернуты, он потребляет широкую номенклатуру артикулов, от тех же ламп и канцтоваров до оружия и боеприпасов…

— Вот как?

— Ну да, это же никакой не секрет, что у нас вооруженная охрана… Ну и многое другое, конечно. Всякие там кабели, обмотки, зубчатые колеса, цепи, тросы… все же изнашивается, нуждается в ремонте и профилактике, соответственно — в инструментах для всего этого… свой автопарк со своими ремонтными мастерскими, ГСМ, топливо для котельных, продукты для столовых, лекарства для медсанчасти… много чего. Наша специфика, опять же. Те же пишущие машинки, думаете, легко обслуживать и заменять, если их уже никто не производит?

— Понятно. Даже на холостом ходу комбинат продолжает потреблять немалые бюджетные ресурсы. Переводить народные деньги в пустоту. Жаль, конечно, что вы не застали время, когда все это работало на полную мощность, и не можете сравнивать…

— Я нет, но мне Лидия Петровна рассказывала. Она на комбинате полвека проработала, последние годы пенсионеркой уже — в девяностые на одну пенсию не прожить было… вот недавно только ушла, здоровье совсем никуда стало, не знаю, сейчас жива ли еще. Так вот она говорила, что больше всего комбинат был загружен при Сталине, в три смены работали, товарняки с сырьем для нас едва разгружать успевали. Но тогда, по ее словам, не самое сложное время было, потому что все уже отлажено, как конвейер. А тяжелее всего было как раз в девяностые, когда вроде и производство свернули, но и все годами налаженные схемы поставки накрылись. Всех тех сопутствующих артикулов, про которые я говорила. Комбинат же все это добро со всего Союза получал, а тут не только республики отвалились, но и соседние области таможенные барьеры начали устраивать — да и не только барьеры, просто у самих производство накрылось. Фактически, с нуля приходилось все снабжение выстраивать.

— И что, неужели канцелярские кнопки или пусть даже всякие запасные шестеренки ближе союзных республик взять было негде?

— Ну, в конечном счете, как видите, взяли, пришлось что-то ближе находить. То есть новые схемы поставок получились, конечно, оптимальней предыдущих. Как говорится, не было бы счастья… Хотя, некоторые артикулы до сих пор из-за границы идут. Фанеру вот, например, финскую закупаем. Ну неужели у нас в России своей фанеры нет? Да еще, небось, из нашего же леса сделанную, что на экспорт идет… Я пыталась на начальство выходить, мол, можно же дешевле у нас найти… и опять же, у нас стратегическое предприятие, нехорошо от заграницы зависеть… но мне сказали, мол, не лезь не в свое дело, у нас долгосрочные контракты. Только, если вы про это будете писать, не говорите, что от меня узнали.

— Само собой. Это, Марина, называется простым русским словом «откат».

— Да я понимаю, что с этих контрактов им в карманы капает, не такая я наивная…

— А по основному сырью вам тоже пришлось новые схемы выстраивать? Оно тоже из других республик шло?

— Сырье — это не наша забота, — отмахнулась Марина.

— Как так?

— Так. Сырье нам… смежники поставляют. Это целиком их ответственность. А я в эти дела и лезть не могу, допуска не имею.

— Как-то странно, что комбинат со своей стороны этот процесс не контролирует. Даже при плановой экономике такая односторонняя зависимость не слишком работала… как, впрочем, и вся плановая экономика… Неужели смежники не подводят?

— Ну как же не подводят, я же вам сказала — сейчас поставок фактически нет, комбинат на холостом ходу…

— Так вот в чем дело! Не в том, что комбинат прикрыли сам по себе, а в том, что он не получает необходимого сырья?

— Да нет, это все вместе… если бы не было решения свернуть работы на комбинате, то и поставки бы продолжались. Но я ж говорю, это все до меня было, в перестройку еще, при Ельцине.

— Перестройка — это Горбачев.

— Ну, может, при Горбачеве. Я тогда маленькая была, политикой не интересовалась. Слышала только краем уха, что родители говорили, да и то они старались в моем присутствии не обсуждать…

— Почувствуй себя старым, — усмехнулся Николай. — Я-то эти дела уже студентом застал, даже историю КПСС еще сдавал на первом курсе… и в августе три дня на баррикадах… ладно, это все лирика. А ваши родители тоже на комбинате работали?

— Отец инженером был, а мама библиотекарем. Единственная библиотека у нас в городе была, закрылась в начале девяностых. А вскоре и мама умерла.

— Сочувствую. Рак?

— Сердце. Ее можно было вылечить, в Европе делают такие операции, да где ж нам деньги взять на Европу… да и не выпустили бы ее.

— Почему?! Простого библиотекаря?

— Так библиотека тоже при комбинате была. Не на территории, в городе, но ему подшефная, и какие-там фонды для служебного пользования имелись. Мама говорила, там старье какое-то дореволюционное еще, а туда же — секреты. Опять же и муж — секретоноситель. Его же хлебом не корми, дай через умирающую жену тайны в НАТО переправить… так ведь они рассуждают, — в голосе Марины не было ни гнева, ни даже особой скорби. Что-то вроде констатации средневекового крестьянина «вот рожь в запрошлом годе не уродилась, пришел град и все побил». Стихия, мол, что с ней поделаешь.

— Понятно. И вы все равно пошли работать на комбинат.

— Ну а куда ж еще.

— Как это куда? Страна большая, а мир еще больше.

— Ох, можно подумать, кто-то в этом мире нас ждет… Люська, подруга моя, вон Москву вашу покорять поехала. Училась, между прочим, неплохо. Не отличница, но… Допокорялась, дальнобойщиков ублажала на Минском шоссе… есть у вас там такое?

— Есть.

— Ну вот. В итоге ее в канаве задушенную нашли, и все тело в ожогах и порезах. В закрытом гробу хоронили.

— Да уж… Ну ладно, а отправкой готовой продукции вы занимаетесь?

— Что вы понимаете под готовой продукцией?

— Ну как — то, ради чего существует комбинат Марина сделала паузу, потом тихо сказала:

— Оно никуда не отправляется.

— В смысле — сейчас не отправляется? Хотя ваш Червяк мне сказал, что менее процента комбинат все же производит…

— Вообще не отправляется. И думаю, что и не отправлялось никогда.

— Я слышал о том, что грузовики с комбината всегда идут порожняком, — медленно произнес Николай, — но, я так понимаю, это все же городская легенда. Как рассказал мне кое-кто из шоферов, иногда эти грузовики все же загружаются какими-то ящиками и везут их на станцию.

— Да. Но это побочный продукт. А то, ради чего существует комбинат, никто никуда не везет.

— И что же это? — спросил Николай внешне небрежно, не смея поверить, что вот прямо сейчас и получит ответ.

— Я могу рассказать вам… кое-что интересное, — сказала Марина, заглядывая ему в глаза. — Но вы должны обещать, что поможете мне. Собственно, ради этого я согласилась на встречу с вами.

— И какая помощь вам требуется?

— Собственно, даже не мне… помощь нужна Мише. Проблема в том, что он сам отказывается это признать.

— Алкоголь? — понимающе кивнул Селиванов.

— Да. И не только.

— Сочувствую, — Николай снова кивнул, — но у меня, к сожалению, нет знакомых наркологов.

— Нет, вы меня не так поняли! — торопливо возразила Марина. — Я не имею в виду, что он спивается. Нет… пока, во всяком случае, нет. Я про этот его… «проект», как вы выразились. Его надо остановить! Он сам не понимает, во что ввязывается. Точнее, во что его втягивает этот бандит Вовка. Его же просто убьют, сделают крайним и убьют!

— Да, местные водочные бароны могут… А Вовка что, в самом деле бандит, или это фигура речи?

— Он сидел за убийство в девяностые. Правда, ему это оформили как превышение пределов самообороны. Сам он говорит, мол, за девушку заступился. Да знаем мы, какая там девушка… такие «девушки» за бутылку любые показания дадут. А грохнул он типа, с которым бизнес не поделил, тот тоже, в общем, уголовник был… Там, на зоне, и с Джабиром этим чертовым познакомился. А Мишке что? Он, говорит, мой друг детства, я его со школы знаю… в смысле, когда он еще сам учился, а не преподавал… от хулиганов, говорит, меня защищал… Да мало ли кто кого защищал тридцать лет назад! С тех пор уж такие друзья друг другу глотки перегрызли…

— Погодите. Кто такой Джабир?

— Да он теперь тоже при клубе околачивается… гость с солнечного Юга. Как я понимаю, они с Вовкой на пару весь этот план и разработали. И ладно бы еще только водочный рынок под себя подмять… но Джабир же тут героиновым королем стать хочет. У него каналы поставки налажены из Средней Азии, но чтоб ему здесь закрепиться, сначала местных водочных выбить надо, а на это у него кишка пока тонка. Им с Вовкой Миша нужен только чтобы прикрытие для этого дела получить через его знакомого ФСБшника, а там мавр сделал свое дело… Мишу подставят и грохнут, его убийц посадят, вся местная водочная шобла пойдет как заказчики и сообщники, ментам лишняя лычка за раскрытие оргпреступности, ФСБшникам откат, клубу репутация. И все, рынок зачищен и свободен.

— Так вот, значит, что значит «борьба за здоровый образ жизни», — протянул Николай. — И что вы предлагаете делать? Если, как вы говорите, Михаил ничего не хочет слушать.

— Ну вы же журналист! Расследованиями всякими занимаетесь. Выведите эту погань на чистую воду!

— Вообще темка интересная. Не всероссийского, конечно, масштаба, но в качестве, так сказать, case study… Однако, откуда вы знаете все эти подробности? Как я понял со слов Михаила, вы не слишком вовлечены в жизнь «Вервольфа». У него сейчас нет мотоцикла, а девушка байкера не может кататься с другими байкерами.

— Ну да, не слишком, — подтвердила Марина. — Поначалу он меня и в самом деле увлек этой байкерской романтикой, я, дура, поверила в эти сказочки… рыцари дорог и все такое… А потом, когда только рожу этого Джабира увидела, уже многое стала понимать… да и не только его…

— Но вы же понимаете, одних подозрений мало. Чтобы сделать статью с серьезными уголовными обвинениями, нужны железобетонные доказательства.

— Ну, — Марина замялась, — мне, в общем, дали верную информацию. Из надежного источника.

— Какого? Только учтите, если вы мне скажете, что Вовка сам вам выболтал по пьяни, я вам вряд ли поверю.

— Ну… не он лично, а кое-кто из его сообщников, и не то чтобы мне, но… действительно выболтал. Не все в деталях, но достаточно, чтобы сообразить остальное.

— Хорошо, тогда кому? Марина, если вы хотите, чтобы я помог вам и вашему… гм… Михаилу, не вынуждайте меня тянуть из вас каждое слово клещами. Мы свои источники не выдаем, но и полагаться на голословные утверждения не можем.

— Ладно, — решилась Марина. — Мне рассказал мой отец. Хотя он не имел на это права.