И все-таки крайне сомнительно, чтобы подобный проект оставался в тайне от всего мира, особенно в эпоху спутников. Можно, конечно, предположить, что иностранные спецслужбы давно все знают и скрывают, поскольку сами планируют в случае чего использовать подобные штуки, или даже уже используют. Но это уже совершенно клиническая конспирология. Хотя, конечно, «то, что у вас паранойя, еще не значит, что ОНИ за вами не следят»…

Ладно, какие еще версии? Помимо ядерного и химического оружия, бывает еще биологическое. Запрещенное, кстати, так же, как и химическое, хотя Червяк сказал, что деятельность комбината не попадает под международные договоры… но откуда следует, что Червяк говорил правду? Зато биологическое оружие, в отличие от прочих видов ОМП, существует как раз с древних времен. Кажется, первые попытки погубить противника, подбрасывая в его город грызунов и трупы умерших от чумы, предпринимались еще в античности… во всяком случае, в средневековье точно. Главным недостатком традиционного биологического оружия является, однако, его неизбирательность и неподконтрольность. Эпидемия, вспыхнувшая у врагов, легко перекинется на своих… Но это, опять-таки, при традиционном подходе. Успехи генетики могут позволить создать не просто вирусы, а настоящие программируемые боевые машины с системой распознавания «свой-чужой». На основе, скажем, генетических маркеров, или свойственных определенному народу изначально, или внедряемых искусственно под видом, допустим, прививок (вспомним, кстати, советскую всеобщую диспансеризацию). Можно встроить в вирус и таймер деактивации, ограничивающий размножение заданным количеством копий. Много чего можно. Но похоже ли, чтобы здесь, в этой разрухе, действовал никому не известный центр военных генетических разработок? Разруха, правда, достигла своего пика после того, как деятельность комбината свернули, но и в советские годы Красноленинск состоял отнюдь не из дворцов. Того высокого относительно остальной страны уровня жизни, который характерен для советских закрытых городов, здесь явно не было никогда — да и закрытым город не был. Маскировка? И, кстати, отношение советской власти к генетике известно, исправилось оно лишь в последние десятилетия… Но, может быть, при Сталине и Хрущеве здесь пытались создать биологическое оружие по рецептам товарища Лысенко. А при царях занимались старыми добрыми чумными крысами. И даже не обязательно чумными. Если, скажем, вывести особо прожорливую породу грызунов и запустить ее в закрома противника, это нанесет ему серьезный удар даже без всякой чумы. Особенно в условиях прошлых веков, когда голод регулярно случался и так.

Вот, правда, Селиванов не мог припомнить, чтобы хоть Иван Грозный, хоть его последователи захватывали новые территории благодаря внезапным вспышкам голода или болезней у противника — не считая вполне обычных при осаде городов. Все новые земли Россия присоединяла или традиционным оружием, или не менее традиционной двухходовкой: 1. «Идите под защиту русского царя, и мы сохраним ваши права и свободы!» 2. «Какие права и свободы, холопы?!»

Возможно ли, чтобы руководители комбината веками лишь потчевали правителей обещаниями, так и не выдавая обещанное супероружие? Не за это ли Петр казнил двух директоров? Все же сомнительно, чтобы не приносящий практической отдачи комбинат терпели столетиями вплоть до самого Горбачева…

Но, допустим, на комбинате даже создали что-то реальное в сфере биологической войны. Как это объясняет, что сотрудники предполагаемого научного суперцентра до сих пор считают на арифмометрах? Ну пусть даже настоящая наука сосредоточена во внутреннем круге, а то, что он видел — не более чем обслуга и бюрократия, все равно… Или кому-то нужен миф о загадочном поле, не дающем работать электронике? И запрет проносить какие-либо устройства на территорию, бессмысленный, если миф верный, нужен именно для того, чтобы миф не был разоблачен? Но зачем? Запрет на интернет ради секретности — понятно, но запрет на компьютеры вообще?

И, кстати, помимо внешнего и внутреннего кругов, есть еще средний. Где зэки и охранники. Зачем это все хоть в биологическом центре, хоть на излучателе? Времена сталинских шарашек давно прошли. Да и работают в среднем круге вовсе не ученые и инженеры, будь то заключенные или вольные. У матери Светланы, в частности, высшего образования не было, и она говорила дочери — «учись, чтобы только на комбинат не идти»…

А что, если зэки — не обслуживающий персонал, а подопытные? Тогда почему их не ликвидируют и вообще выпускают по окончании срока? Не из гуманизма же — вот уж чем советская система никогда не отличалась. Однако многие из них оставались работать на комбинате уже вольняшками и оседали в городе… Ну, тут как раз ничего странного, та же логика, что и в армии с ее дедовщиной — сегодня чморят меня, завтра чморю я, а сверху начальство, которое этой эстафетой чморения невозбранно пользуется. Но странно, что никто из них при этом не пробалтывается об опытах. Запуганы, конечно, но все равно… Впрочем — они могут просто не знать, что они подопытные. Да и сами опыты могут быть не связаны с инфицированием вирусами или бактериями. Что, если отчасти верны обе гипотезы? На комбинате отрабатывают методы промывания мозгов. Сейчас, допустим, с помощью излучения, а в прошлые века — другими методами. При Иване Грозном это был просто пыточный острог (в прежние времена комбинат назывался по другому, да), возможно — передовой, такой, что придуманные здесь пытки перенимали палачи по всей России. Хотя, конечно, благоверный государь и сам на недостаток воображения по этой части не жаловался. Но, возможно, была поставлена цель — придумать такие пытки, которые не оставляют видимых следов. Чтобы не стыдно было предъявлять обработанных иноземным послам и все такое. А с течением времени методики становились все более тонкими. И то, что люди, прошедшие обработку, потом выпускаются на волю — это не гуманизм и не недоработка. Это как раз и есть цель. Именно эти люди и есть продукция комбината…

Создание нового человека, да. То, о чем советские вожди говорили в открытую. И нацистские, кстати, тоже. Только все почему-то думали, что речь идет о неких титанах духа. Но империи не нужны титаны. Разве что в качестве отдельных выставочных экземпляров, и то будет лучше, если это будут целиком вымышленные пропагандой образы, а не живые люди. Сила, смелость и гордость для империи губительны, ибо слишком легко могут — а в идеале даже должны — обернуться против системы. На самом деле империи нужны красноленинцы…

Как там говорил Васильчиков? Винтику лестно быть частью большого и могучего механизма, да. Особенно если вне этого механизма он ничего из себя не представляет. Патриотизм — последнее прибежище даже не негодяя, а ничтожества. Нам кажется, что, чем сильнее государство гнобит человека и втаптывает его в дерьмо, тем скорее оно должно вызвать у него возмущение и протест. А оно вызывает тем большее обожание. Ибо, чем ничтожнее он становится, тем величественнее кажется ему оно. А понять, кто источник его ничтожества, он не способен.

Особенно если это скрывают некие технологии.

Или если он ничтожен от природы. Такой вариант тоже никак нельзя сбрасывать со счетов.

И все-таки, если комбинат «помогает» природе в этом плане… Возможно, теперь уже и впрямь через вмешательство на генном уровне… «Это же комбинатские, они уже не люди», — так, кажется, говорила Алевтина Федоровна?

Николай открыл глаза, поняв, что спать он в ближайшие часы уже точно не будет. Впереди, разумеется, маячил затылок Сашки. Вот ведь, и не покурить ему, и блатняк свой не послушать, не говоря уже о более достойных занятиях — а сидит себе, как истукан, и не скажешь, что мучается от скуки. Какие мысли бродят сейчас в этом черепе? Ведь не может же он совсем ни о чем не думать… Николаю припомнилось, как ему самому доводилось сидеть в длинных очередях — в поликлинике, паспортном столе и тому подобных неизменно-советских местах. В помещении всегда было полно народу человек до двадцати — в поликлинике по большей части бабки (норовящие занимать очередь за час до открытия, хотя, приходи они в нормальное время, не возникал бы затор и для остальных), но в иных местах люди разного возраста и пола. И все, конечно, идя туда, догадывались, что ждать придется долго. Однако во всей этой толпе Николай неизменно оказывался единственным, кто брал с собой книжку Все остальные просто тупо сидели и ждали час, два, больше — иногда разве что переругиваясь из-за места в очереди. Самая продвинутая молодежь сидела в наушниках с плеером, и можно было догадаться иногда и по похожему на тик подергиванию — какого уровня музыку они слушают…

Николай не стал спрашивать у Сашки, о чем тот думает. Вместо этого, оценив метеообстановку — дождя не было — он решил выбраться наружу. Его мозг, в отличие от сашкиного, требовал новой информации, хотя бы даже и такой убогой, какую мог преподнести здешний сквер. Сообщив Сашке, что его услуги потребуются через час-полтора, Николай вылез из машины и, не торопясь, пошел в указанном Мариной направлении. Чахлые, сроду не стриженные кусты вдоль дороги, теснящиеся за ними в ряд ларьки и возвышающаяся над всем этим бронзовая лысина были видны уже отсюда.

Скверик представлял собой широкую и короткую аллею — некогда, вероятно, с лавочками и растительностью по бокам — упиравшуюся в квадратную площадь с памятником в центре. В эпоху перестроечных кооперативов и мелкого бизнеса растительность выкорчевали вместе с лавочками и застроили обе стороны аллеи киосками, теперь стоявшими или с закрытыми железными ставнями, или с выбитыми стеклами. Впрочем, несмотря на то, что здесь давно уже не торговали ни бутылками, ни мороженым, ни прочим фастфудом в бумажных обертках и пластиковых пакетах, весь соответствующий мусор в изобилии валялся под ногами вперемешку с гниющими листьями и громоздился целой кучей на решетке водостока. Неужели это валяется здесь годами, подумал Николай — или, может, прежние завсегдатаи этих ларьков ходят сюда по привычке, принося еду с собой? Сейчас, по крайней мере, здесь никого не было. Единственный работающий ларек с шаурмой оказался слева у самого выхода на площадь; перед ним торчали три круглых стоячих столика, вмурованные в бетон, с раскрытыми над ними красными матерчатыми зонтами. Несмотря на зонты, столики были мокрые. Здесь тоже было пусто. Слева от киоска, на краю бетонной площадки стояла ржавая металлическая урна, доверху и с горкой заваленная пластиковыми стаканами и бумажными тарелками; те, что не поместились внутрь, валялись, естественно, вокруг. Из окна киоска смотрел масляным взглядом плосколицый азиат неопределенного возраста в когда-то белом халате, и тянуло запахом горелого мяса. Николай прошел мимо. Ему подумалось, что слово «сквер» в данном случае происходит не от английского square, а от русского «скверна».

Площадь вокруг памятника сохранила кусты и скамейки по периметру, хотя краска на лавочках облупилась почти полностью. Кое-где на скамейках лежали картонки, которые кто-то, очевидно, подкладывал под задницу, чтобы не садиться на мокрое, но сейчас они уже тоже все размокли. Единственными двуногими и здесь оказались голуби, расхаживавшие по мокрому асфальту; один сидел на левом ленинском ухе. Из-за постоянных дождей, однако, птичьего дерьма на голове и плечах Ленина было меньше, чем это бывает обычно.

Николай, растягивая время, медленно обошел площадь по кругу, потом в другую сторону, затем, подтянув куртку как можно ниже, чтобы не намочить брюки, опустился на край одной из скамеек — позади памятника и чуть в стороне, так, чтобы видеть проход между ларьками. Он был уверен, что Марина появится оттуда, со стороны комбината. Ждать, однако, оставалось никак не меньше получаса, и, за неимением книжки и других полезных занятий, Николай подумал, не поиграть ли пока на мобильном. Тут же он вспомнил, что забыл вставить обратно симку. Может, кто-то ему уже названивает… Он поспешно вставил карту в телефон, некоторое время смотрел на экран, ожидая, не появятся ли недоставленные сообщения — но, похоже, в это утро Николай Селиванов никому не был нужен. Сам он тоже пока что звонить никому не собирался — в том числе и в горадминистрацию, вполне убедившись в бесполезности этого занятия; на сей счет у него имелся другой план. Некоторое время Николай провел, управляя крошечной футбольной командой, и уже почти довел ее до финала, когда услышал невдалеке цоканье каблуков.

Он поспешно поднял глаза, но это явно была не Марина: молодая женщина катила перед собой детскую коляску. Очевидно, мамаша выбралась на прогулку, пользуясь отсутствием дождя. Она опустилась на скамейку наискосок от Николая, предварительно достав из кармана и подстелив мятый пакет, ибо ее короткая дутая куртка ядовито-желтого цвета не могла ее защитить. Таких курток Селиванов тоже не видел с восьмидесятых, и, главное, она образовывала совершенно чудовищное сочетание с длинной серой юбкой. У женщины были длинные, но жидкие белобрысые волосы и кричаще ярко, как у дешевой проститутки, накрашенные губы. Устроившись на скамейке, она первым делом достала сигаретную пачку и закурила, нимало не смущаясь младенцем в коляске в полуметре от дымящейся отравы. Селиванов далеко не впервые подумал, что курящих матерей надо лишать родительских прав.

Она заметила, что он смотрит в ее сторону, и кокетливо улыбнулась. Селиванов с отвращением отвернулся. Ну да, подумал он, скорее всего, мать-одиночка. Или с таким мужем, что… Но, конечно, младенец в коляске — не лучший аксессуар для завлечения мужчин. Хотя с другой стороны — кто сказал, что ее интересуют серьезные отношения?

Николай посмотрел на часы, потом на пустой проход между мертвыми киосками и вновь вернулся к игре, дабы все-таки выиграть финальный матч. Однако бразильская команда, к его неудовольствию, даже и в виртуальном варианте оказалась крепким орешком — первый тайм он проиграл со счетом 2:3. Только он приступил ко второму, все еще надеясь отыграться, как у него над ухом раздалось:

— Вы Селиванов?