— Вы верующий?

— Конечно.

Николай приподнял бровь — из предыдущего разговора это отнюдь не было столь очевидно.

— Но вы ведь были членом КПСС, — заметил Селиванов без всякой вопросительной интонации.

— Я и сейчас храню членский билет.

— И не усматриваете здесь противоречия?

— Я, прежде всего, патриот. А патриот должен облекать свой патриотизм в ту форму, которая наиболее соответствует моменту.

— Под патриотизмом вы, очевидно, понимаете преданность государству?

— Чему же еще?

— Ну, например, народу.

— А государство и есть цель и смысл существования народа. Без государства народ — аморфная толпа, лишенная всяких ориентиров. Без государства даже невозможно определить, кто герой, а кто предатель. Недаром всякий народ, имеющий государство, стремится его сохранить и приумножить, а не имеющий — чувствует себя неполноценным и стремится его любою ценою обрести. Жи… евреи вон две тысячи лет своего государства добивались, а вы ведь, небось, евреев уважаете?

— Я уважаю всех умных людей, независимо от национальности. Но государство — это средство, а не цель. Средство защиты своих граждан.

— Тогда что ж евреи за Израиль со всем арабским миром воюют, а не уедут в Америку? Что, Америка, где у них все скуплено, их не защитит?

— Вообще в Америке евреев больше, чем в Израиле. Но ближневосточный конфликт — это отдельная тема, не имеющая отношения к моей статье. Давайте вернемся к нашим реалиям. Что бы вы хотели передать читателям, и в первую очередь — вашим красноленинцам, от имени руководства комбината?

— Комбинат снова будет работать в штатном режиме. Работать во имя России. Это лишь вопрос времени.

— Ну что ж, спасибо за интервью, — Николай поднялся.

— Пропуск.

— Что пропуск?

— Я должен вам его отметить.

— А, конечно, — Селиванов протянул бумажку. Червяк посмотрел на часы, написал на ней время и размашисто расписался.

Выйдя за дверь, Николай оглянулся по сторонам — коридор был пуст — и вновь подошел к кабинету Сергея Сергеича в надежде, что заинтересовавший его листок все еще валяется на полу. Но его ждало разочарование — на сей раз кабинет был заперт. Не иначе, старая комсомолка проявила бдительность. Что же все-таки было напечатано на том листке? Увы, шансов вспомнить это не было. Николай всегда запоминал слова лучше, чем зрительные образы — как он сам говорил, «у меня вторая сигнальная доминирует над первой» — а прочитать слово он так и не смог. Первые буквы, кажется, Xo, потом не то ch, не то dj… а дальше какая-то мешанина. Готика наводила на мысль о нацистской Германии, хотя это, конечно, штамп из фильмов типа «Индианы Джонса»… с тем же успехом это могла быть старая латынь. Правда, в старину любили длинные заглавия и едва ли ограничились бы одним словом. Которое, насколько успел понять Николай, не походило ни на германское, ни на латинское… Может быть, говоря о свернутых под «внешним давлением» зарубежных разработках, Червяк и в самом деле имел в виду какие-то эксперименты Третьего Райха? Представляющие интерес до сих пор — или, по крайней мере, до недавнего времени? Впрочем, куда более вероятно, что эта книга или брошюра или чем она там была имела такое же отношение к деятельности комбината, как и женская сексопатология с удостоверениями тракториста — к вычислительному центру.

Ладно, подумал Николай, раз уж я здесь — можно заглянуть к празднующим женщинам (почему-то он был уверен, что тот отдел — исключительно женский). Поздравить именинницу и заодно задать в неформальной обстановке несколько вопросов… Подойдя к нужной двери, он постучал. «Да-да?» — откликнулся изнутри веселый женский голос. Николай раздвинул губы в широкой американской улыбке и отворил дверь.

Этот кабинет был заметно больше, а главное — он выходил на внешнюю стену и имел окно, а потому не напоминал не то подвал, не то большую кладовку, как предыдущие. Впрочем, унылый вид из окна на мокрый забор с колючей проволокой, за которым виднелись убогие красноленинские дома, особого оптимизма не внушал. Но сотрудницам — их было семеро, и среди них действительно не было мужчин — этот привычный пейзаж, очевидно, нисколько не мешал праздновать. Они сидели вокруг составленных в середине столов, на которых стояли миски с салатиками, солеными огурцами, квашеной капустой, порезанными на дольки яблоками и апельсинами (последние, порезанные вместе с кожурой, выглядели сухими даже на вид) и неизменными ломтиками сыра и овалами колбасы, а также несколько винных бутылок — на взгляд Николая, последних было слишком много для столь небольшой компании. У торца стола стоял уже знакомый Селиванову чайник и хлебница с нарезанным хлебом. На противоположном конце стола дожидалась своей очереди пока еще закрытая коробка с тортом. В воздухе пахло едой, вином, духами и, к неудовольствию Селиванова, сигаретами.

— Здравствуйте, девушки, — сказал Николай, хотя по возрасту такое обращение подходило в лучшем случае двум из присутствовавших. — Что празднуем?

— Да вот Лерка развод отмечает — весело сообщила самая высокая из всех, та самая, которую он встретил с чайником.

— Что отмечает? — переспросил Николай, озирая картину общего веселья.

— Вчера вот наконец от козла своего избавилась, — охотно пояснила сидевшая слева от высокой толстушка в круглых очках и бордовой вязаной кофте; по ее заговорщицкому тону можно было заподозрить, что «избавилась» означает не развод, а закапывание в ближайшем лесу. — Так что теперь она у нас сва-абодная женщина! Виновница торжества, длинноносая полненькая дама под сорок, кокетливо повела плечами и картинно закатила глаза. Все засмеялись. Едва ли она могла рассчитывать на новый брак — только не в Красноленинске — но, похоже, ее это нимало не расстраивало.

— Ну, поздравляю Леру с Днем независимости, — тут же нашелся Николай, и сделав крохотную паузу — уместно ли будет пошловато сострить? в этой атмосфере, пожалуй, да! — добавил: — И предлагаю представить ее к медали «За освобождение постели»!

Шутку встретили новым взрывом хохота.

— Что ж вы стоите, заходите, выпейте с нами, — предложила высокая. — Что-то я вас раньше не видела, вы из какого отдела?

Николай, довольно улыбаясь, шагнул внутрь — и замер. Одна из женщин, сидевших спиной к двери, обернулась к нему — и это оказалась та самая «комсомольская секретарша». Только что она принимала участие в общем веселье — и тут же ее лицо вновь сложилось в строгую обвинительную гримасу.

— Мне кажется, он ни из какого отдела, — холодно изрекла она. — Он у нас вообще не работает.

Николай задумался на мгновение, стоит ли это отрицать, говоря, что он устроился недавно и поэтому плохо еще ориентируется — но тут же понял, что эта ложь будет слишком легко разоблачена первыми же вопросами этой въедливой мымры.

— Я командированный из Москвы, — сказал он, продолжая улыбаться.

Эта фраза вызвала некое шевеление среди присутствующих рефлекс провинциальных барышень, столь же древний, как и само понятие «провинция» — но мымра была непреклонна:

— Я так понимаю, ваша командировка не связана с нашим отделом.

— Я даже не знаю, что это за отдел, — Николай все еще старался говорить шутливо.

— В таком случае, зачем вы сюда зашли? У вас довольно странная манера заходить в кабинеты, где вас не ждут. Николай окинул взглядом остальных, ожидая, что они дадут мымре отпор и предложат не валять дурака и не портить праздник, цепляясь к такому симпатичному мужчине, но с лиц женщин, как по волшебству, исчезло все веселье. Теперь они все смотрели на него настороженно. Чужак. Подозрительный чужак. Опасный чужак.

— Я… просто хотел спросить, в какую сторону третий корпус, — сказал Николай, понимая, что операция по внедрению провалена.

— Туда, — показала рукой «комсомолка». — Дальше по коридору. Надеюсь, пропуск у вас в порядке?

— Да, конечно, — произнес Николай, ретируясь к двери. — Спасибо. Лере удачи в новой жизни.

До полудня оставалось еще больше часа, ждать Марину под дождем на лавочке — равно как и в машине в обществе Сашки — не хотелось, и Селиванов решил все же попробовать встретиться с ней на рабочем месте. Хотя, конечно, если тут повсюду такие мымры… Чего они боятся, интересно? Настоящих шпионов — во что Николаю верилось с трудом — или провокационных проверок, устраиваемых собственной параноидальной службой безопасности?

Как понял Николай, по архитектуре советский комбинат — во всяком случае, его внешний круг — забавным образом напоминал Пентагон: корпуса соединялись друг с другом, и, вероятно, можно было обойти весь комбинат внутри по коридорам второго этажа, нигде не выходя на улицу.

Если бы только не вахтерские будки между корпусами.

Ближайшая из таковых маячила впереди, и Николай решительно шагал прямо к ней. Лучшие компоненты для преодоления кордонов без лишних вопросов — это деловой костюм, дорогая кожаная папка в руке, решительный шаг спешащего по крайне важному служебному делу человека и мобильный телефон возле уха, символизирующий столь же важный деловой разговор. От последнего компонента здесь приходилось отказаться, но Николай надеялся, что сработают и первые три.

Не сработали.

— Вы к кому? — строго спросила его сидевшая в будке бабка.

— К экспедитору («черт, надо было спросить фамилию Марины!»). В третий корпус.

— Пропуск есть?

— Да, конечно, — ответил Селиванов, уже понимая, что и здесь ничего не выгорит.

— У вас уже отмечено время выхода, — строго сказала бабка. — И вы уже находитесь на территории лишние пять минут.

— Верно, — проникновенно произнес Николай, — но дело в том, что я забыл там один важный документ…

— Ничего не знаю, — отрезала бабка. — С этим пропуском вам только на выход. Вон туда. А там из бюро пропусков звоните, чтобы вам новый заказывали. Или чтобы к вам на проходную спустились и все отдали.

— Ладно, — вздохнул Николай. — Граница на замке, понимаю.

— Вон там выход! — еще раз напутствовала его бабка. Автоматчик на выходе тоже выразил неудовольствие просроченным временем. «Я имел право сходить в туалет?» — огрызнулся Селиванов. Охранник ничего не ответил, и Николай вышел наружу.

Сашка был на месте; при приближении клиента он выкинул на улицу окурок. Николай, вопреки уже сложившемуся обыкновению, забрался на заднее сиденье. Морщась от запаха, опустил стекло, благо дождь снова выродился в мелкую водяную пыль. Свежим, правда, воздух не был и снаружи, отдавая скорее запахом старого полузатопленного подвала, но все лучше табачной вони.

— Я пока подремлю, — объявил Николай водителю, набрасывая куртку. — Если хочешь, можешь даже куда-нибудь съездить, только в двенадцать привези меня обратно в здешний сквер под Лениным. До тех пор не дергай. И не кури в салоне, пожалуйста.

— Ладно, — буркнул Сашка. — Я те и шофер, я те и экскурсовод, я те и гостиница на колесах. А за все про все…

— Дам я тебе еще стольник, и не бурчи, — сказал Николай и, откинувшись на заднее сиденье, закрыл глаза.

Однако утренняя сонливость уже полностью прошла, и вместо того, чтобы уснуть, он принялся размышлять. Что же такое все-таки производит этот чертов комбинат? Узнать это стало для Николая чем-то вроде личного вызова. Пусть он не сможет это напечатать из-за государственной тайны, но он должен выяснить это для себя! Не ядерное и не химическое оружие, это факт. И едва ли какую-то боевую технику. Раз машины идут отсюда порожняком или, в лучшем случае, с простыми фанерными ящиками… А что, если эти ящики и раньше предназначались для отвода глаз — мало ли каким хламом их набивали — а на самом деле комбинат вообще ничего не производит… в материальном, точнее, в вещественном смысле? Может, его продукция — это пропаганда? Не в обычном, конечно, смысле, что сидят там во внутреннем круге бойкие продажные перья — или прикованные к столам талантливые журналисты, бесследно исчезнувшие из внешнего мира — и сочиняют буклеты на тему «слава КПСС» или там «Великой России». Ради этого не нужно было бы городить весь огород вокруг. Нет, тут явно действительно какое-то производство… психотронное оружие? Не в смысле, что комбинат его делает, а в смысле, что комбинат — оно и есть. Несколько дней назад он отбросил эту мысль, как бредовую, а сейчас был готов всерьез ее рассмотреть. Зомбирующая башня, как у Стругацких. Скажем, весь внутренний круг это гигантский излучатель… и тогда все сходится, даже слово «круг». Понятно, почему человек, зашедший туда, обратно не возвращается — мощность электромагнитного поля внутри смертельна для всего живого. Но даже и на периферии излучение настолько сильное, что мешает работе электроники. А самое главное — с распадом СССР зомбирование прекратилось, а сейчас, похоже, в Кремле не прочь начать его вновь. И со словами попа Никодима о том, что комбинат производит не столько оружие, сколько средство доминирования, эта гипотеза вполне коррелирует. И нацисты, кстати, с подобными вещами очень даже экспериментировать могли…

Да, но возможна ли такая штука чисто физически? Излучатель, накрывающий такую огромную страну… тем более, поле ведь не будет изгибаться вдоль государственной границы… Ну хорошо, допустим, здесь главная антенна, а по всей стране имеется сеть ретрансляторов — но можно ли держать такое в тайне? Наверняка давно бы американцы засекли необычное излучение со спутников. Да не то что американцы — даже собственные радиолюбители…

И кроме того — радио появилось сто лет назад, какие-нибудь микроволновые излучатели еще позднее. Чем занимался комбинат в предыдущие столетия? Может быть, конечно, вполне традиционным для тех времен оружием, а потом большевики его резко перепрофилировали… как раз в двадцатые-тридцатые на комбинате была большая перестройка… но эта гипотеза не выглядела достаточно красивой. Впрочем, красота и истина далеко не всегда совпадают…

Но если Россия действительно располагает такой технологией… если располагала ей еще с раннесоветских времен — это, конечно, сенсация мирового масштаба! И совершенно новое объяснение всей советской истории. Весьма лестное для русских, кстати. В этом случае они — всего лишь безвинные жертвы гипноизлучения… Да, но революция и гражданская война все равно на их совести — ведь не при царе же появился излучатель! Или при царе? Детище какого-нибудь русского Теслы, впоследствии безвестно сгинувшего в подвалах ЧК? Допустим, взрыв истерического патриотизма при вступлении России в Первую мировую — это был как раз первый пуск установки. Потом она вышла из строя — как-никак, неотработанная технология — и империя рухнула. А Ленин первым делом велел ее наладить. Потому и его телеграммы до сих пор секретны.