Николай подошел к сейфу, нагнулся и попытался достать листок, но щель между сейфом и стеной была слишком узкой, чтобы просунуть туда руку. Он попытался отодвинуть сейф, но тот был чересчур тяжелым. Николай подумал, что в столе или даже на столе наверняка есть какая-нибудь линейка — и действительно, посмотрев на стол от сейфа, увидел таковую, лежащую рядом с письменными принадлежностями. Еще двадцать секунд — и он зацепил линейкой листок и вытолкнул его наружу.

Это был, очевидно, титульный лист брошюры, причем не оригинальной, а не слишком чисто отксеренной. Пожелтевший, обтрепанный по краям, он выглядел очень старым — а оригинал, возможно, был еще старше. Стоя над ним в склоненной позе с линейкой в руке, Николай различил только крупные буквы заголовка:

Все, что он понял — что это готический шрифт.

Прочитать слово он не смог. Страница, похоже, была перевернута вверх ногами, но и понимание этого ясности не добавило. Готикой и нормальные-то слова с непривычки тяжело читать, а тут явно какая-то тарабарщина… шифр, что ли? Он распрямился и положил линейку на сейф (в левой руке он по-прежнему держал папку), затем снова нагнулся, чтобы подобрать листок…

— Вы к кому?

Николай вздрогнул — он совершенно не слышал шагов подошедшей — и резко выпрямился.

В дверном проеме стояла типичная комсомольская активистка, только постаревшая лет на тридцать. В своем октябрятско-пионерском детстве Николай еще застал таких — даже прическа у нее была откуда-то из семидесятых, только сейчас радикальную черноту ее волос, очевидно, обеспечивала краска.

— Вообще я к начальнику Первого отдела, — улыбнулся Селиванов как можно более обаятельно, — но…

— Это соседний кабинет, — холодно перебила крашеная.

— Да, я стучался, но там никто не ответил. Тогда я подумал, что, возможно, ошибся дверью, и…

— Что вы делаете в чужом кабинете?

— Ну, видите ли, у меня выпала из кармана монета и закатилась сюда, — ложь была глупой и неубедительной, но это было все, что он смог придумать экспромтом. — Я бы, конечно, не стал входить без разрешения, но, поскольку спросить было не у кого…

— Нашли?

— Монету? Да, — Николай не осмелился даже покоситься на оставшийся на полу листок, уверенный, что она это заметит. — Прошу прощения, это ваш кабинет?

— Это кабинет Сергея Сергеича. Уборщица, как видно, опять забыла его запереть. Безобразие, я уже писала на нее докладную.

«Интересно, когда эта уборщица вообще была тут в последний раз», — подумал Николай, обреченно шагая к выходу, а вслух сказал: — Ну, тогда передайте мои извинения Сергею Сергеичу.

— Ему уже ничего нельзя передать, — все так же строго сообщила крашеная. — Он умер этой весной. Прямо за этим столом, — добавила она тоном почти обвиняющим, который, вероятно, должен был означать «богатыри — не вы!» — Мы до сих пор не нашли ему замену.

— Жаль это слышать, — пробормотал Селиванов, выходя в коридор. Женщина заглянула внутрь, словно проверяя, не прячется ли в этой каморке без окон кто еще, погасила свет и захлопнула дверь.

— Вам туда, — указала она пальцем на соседний кабинет.

— Да, но я уже сказал, там никого…

— Этого не может быть, — вновь перебила его крашеная. Иван Валерьяныч всегда на месте.

Николай лишь пожал плечами — мол, что я могу поделать? Женщина быстро, словно ее рука дергалась от тика, постучала в дверь сухими костяшками пальцев. «Да!» — откликнулся мужской голос изнутри.

Крашеная сделала выразительный жест — «ну что, видите?» Николай, совершенно шокированный — он мог поклясться, что не слышал, как кто-нибудь отпирал дверь и заходил в этот кабинет — лишь произнес одними губами «спасибо!» и вошел.

Этот кабинет был не намного больше предыдущего и также лишен окна. Правда, стол в нем стоял не параллельно, а перпендикулярно двери, и перед ним стоял стул для посетителей — не офисное кресло, а обычный деревянный четвероногий. За столом сидел узкоплечий и тонкошеий человек лет пятидесяти, с длинным невыразительным лицом, большими залысинами и тусклыми глазами неопределенного цвета. Николаю подумалось, что он, должно быть, невелик ростом, хотя о сидящем это никогда нельзя сказать с уверенностью.

— Здравствуйте, я журналист Селиванов. У нас с вами назначено…

— На десять утра, между прочим, — сухо произнес хозяин кабинета, бросая демонстративный взгляд на часы.

— Я здесь был в десять, но вас не было!

— Я здесь с начала рабочего дня. С девяти.

— Но я стучал…

— Значит, плохо стучали.

На глухого этот субъект не походил, и у Николая возникла твердая уверенность, что над ним банально издеваются. Точнее — показывают, кто здесь главный.

— Ладно, — вздохнул он, — давайте начнем интервью, если вы не против.

— Я вас слушаю.

Сесть Селиванову так и не предложили, и он опустился на стул без приглашения. Затем открыл свою папку и вынул ручку.

— Прежде всего, — сказал он, снимая колпачок, — позвольте узнать ваше имя, а то мне, к сожалению, назвали только должность…

— Червяк Иван Валерьянович.

— Как? — переспросил Николай, решив, что ослышался.

— Валерьянович, — невозмутимо повторил начальник Первого отдела.

— Нет, отчество я понял. А фамилия… так и пишется?

— Да. Так и пишется. Червяк. Вас что-то смущает?

— Меня — нет, — заверил Николай.

— Я не из тех, кто отказывается от своих корней, — холодно отчеканил его собеседник, отвечая на невысказанный вопрос. — Мой дед был Червяк, мой отец был Червяк, мой сын Червяк и мои внуки будут Червяками. И мне неважно, кто и что по этому поводу думает. Это понятно?

«Лихо он решает за внуков, которые, возможно, еще не родились», — подумал Николай, но вслух, конечно, поспешно произнес: — Само собой. А как давно вы работаете на комбинате?

— Всю жизнь. Начинал простым охранником. Действительную служил во внутренних войсках, попал сюда, так здесь и остался.

— Значит, вы очень хорошо знаете комбинат. Можете вкратце рассказать о нем читателям?

— Комбинат — это самое старое действующее предприятие России, — назидательно произнес Червяк. Ему более четыреста лет («четырехсот!» — мысленно поморщился Николай, не терпевший безграмотности), и за все эти годы он никогда, даже в самые трудные исторические периоды, не прекращал работы. Бывало, что работа приостанавливалась почти до нуля, но полностью все-таки не прекращалась. Перестройка и последовавшее за ней десятилетие развала в этом смысле стали для нас самым тяжелым испытанием за четыре с половиной века российской государственности. Но даже и в это время мы сумели сохранить предприятие и, хотя сейчас наши мощности загружены менее чем на один процент, мы готовы к возобновлению производства в полном объеме, как только будет принято соответствующее политическое решение. К счастью, у нас есть основания на это рассчитывать. Возможно, не все еще наши враги это поняли, но нынешнее руководство страны смотрит на ситуацию с куда более патриотических позиций, чем предыдущее.

— Это ваше личное впечатление, или есть уже некая утвержденная программа возрождения комбината?

— Пока не утвержденная. Но есть четкие и недвусмысленные сигналы.

— Ну хорошо. Но пока не очень понятно, о чем вообще речь, — широко улыбнулся Николай. — Можете вы пояснить нашим читателям хотя бы в самых общих чертах, не раскрывая, разумеется, никаких государственных тайн — что, собственно, производит комбинат?

— Силу и славу России, — отрезал Червяк.

— Хмм… ну понятно. То есть было бы понятно, если бы речь шла о каком-нибудь другом предприятии ВПК. Но четыреста лет назад, насколько я понимаю, ни ядерного, ни химического оружия не было. Как и иных высоких технологий военного назначения…

— Иван Грозный и без высоких технологий увеличил территорию государства в два раза. И наш комбинат сыграл в этом важнейшую роль. Хотя тогда он, конечно, назывался по-другому. И с тех пор не раз перестраивался. Эти корпуса, в частности, построены в тридцатые годы. Этого… в смысле, уже прошлого века.

— Ну да, конечно. Было бы странно, если бы сейчас вы занимались тем же, чем и в шестнадцатом столетии.

— Мы идем в ногу со временем, но верны традиции.

— Кстати, а почему на комбинате нет компьютеров? Даже у вас, как я вижу?

— Так положено.

— Кем и почему положено?

— Это закрытая информация.

— Ну а все-таки… ладно, понимаю, что ваша современная продукция — это секрет, но что здесь производили в прошлые столетия? Это-то сейчас уже никак не может быть тайной. Порох, пищали, пушки?

— Я вам уже все сказал.

— Хорошо. Силу и славу, понятно. Как насчет побочных эффектов? В частности, верно ли, что работа комбината негативно влияет на окружающую среду?

— Полная чушь.

— Но ваша здешняя погода…

— Это наша нормальная погода, — Червяк выделил голосом «наша» чуть ли не с гордостью.

— Понятно. Но комбинат — это градообразующее предприятие. Чувствует ли руководство комбината ответственность за нынешнее состояние города? За его социальный климат?

— Адресуйте этот вопрос тем, кто уреза́л наш бюджет и пытался нас закрыть с конца восьмидесятых, — возмутился Червяк. — В прежние годы мы активно вкладывались в развитие социальной сферы города. Собственно, без нас ее вообще бы не было. Как и города как такового.

— Но все-таки — за эти фактически уже пятнадцать, как я понимаю, лет, что ваша основная продукция не востребована, предпринимало ли руководство комбината попытки перевести производство на мирные рельсы? Наладить выпуск того, что действительно нужно людям, и спасти город, фактически вымирающий без работы?

— Вы про конверсию? — высокомерно усмехнулся Червяк. — Когда заводы по производству самолетов и танков, которых боялся весь мир, выпускают кастрюли и сковородки? Это, по-вашему, то, что «действительно нужно людям»?

— Ну знаете, лично мне сковородка действительно куда нужнее, чем танк. Но мне почему-то приходится покупать ее, в лучшем случае, в Европе, а в худшем — в Китае. А еще мне нужнее, например, качественный автомобиль. Вот почему у нас танки делать умеют, а автомобили — нет? Хотя последнее, казалось бы, куда проще.

— Вы мыслите узкообывательскими категориями, — процедил Червяк чуть ли не с ненавистью. — Наше производство уникально. И не может быть переориентировано на выпуск корыт и унитазов, даже если бы предателям национальных интересов этого и хотелось.

— В каком смысле уникально? Хотите сказать, что ваша продукция не имеет зарубежных аналогов?

— В современном мире — практически не имеет, — гордо подтвердил Червяк.

— Но раньше такие работы велись и за рубежом, я правильно понимаю?

— Велись. Но были свернуты.

— Так, может, это произошло из-за их неэффективности? — вкрадчиво осведомился Селиванов.

— В том числе, — невозмутимо подтвердил Червяк. — Неэффективности конкретных методик, хочу это подчеркнуть, а не технологии в целом. Но главным образом из-за… внешнего давления.

— Вы не боитесь, что такое же давление будет оказано на Россию? Или, возможно, уже было оказано в девяностые годы?

— Мы никому не позволим вмешиваться в наши внутренние дела, — процедил Червяк.

— Но существуют же международные договоры и обязательства России. Об ограничении наступательных вооружений и все такое.

— На нас никакие договоры не распространяются.

— Вы имеете в виду страну или комбинат? — усмехнулся Николай.

— Комбинат, — ответил Червяк после крохотной паузы.

— Скажите, а почему в вашем кабинете нет окна? — вдруг спросил Селиванов.

— Окна есть только в стенах, обращенных наружу.

— То есть никто не должен видеть внутренние круги, я правильно понимаю? Даже начальник Первого отдела?

— Все кабинеты вдоль внутренней стены построены по общей схеме. Нет необходимости прорубать окно персонально для меня. Тем более что я не увидел бы там ничего для себя нового.

— Но вы сами бывали во внутреннем круге?

— Это не входит в мои обязанности.

— Значит, не бывали?

— Повторяю, это не входит в мои обязанности. И вообще, внутренняя структура и организация зон допуска комбината вас и ваших читателей не касается.

— Ну хорошо, хорошо. Просто я уже наслушался баек, что работники внутреннего круга остаются там пожизненно и даже посмертно. Вы можете это как-то прокомментировать?

— Вы хотите, чтобы я комментировал байки? Может, вам еще прокомментировать сказку про Красную Шапочку?

— Если так, могу я поговорить с кем-то из работающих там?

— Нет.

— Но вы же понимаете — я могу встретиться с ними и вне рабочей обстановки без вашего разрешения.

— Тогда зачем вы спрашиваете меня?

— Тогда зайдем с другой стороны. Могу я все-таки переговорить с директором или его замом?

— В этом нет необходимости. Я излагаю согласованную позицию руководства.

— Ладно. А как насчет памятника архитектуры шестнадцатого века — храма, находящегося на территории комбината, к которому нет доступа ни для верующих, ни для историков и искусствоведов?

— Он охраняется государством.

— И какой в этом смысл, если его никто не видит?

— Есть много сокровищ в хранилищах, которые вы никогда не увидите. В тех же музеях в запасниках. И что?

— А церковь не требует его вернуть?

— С Русской православной церковью у нас полное взаимопонимание.

— Стало быть, — заключил Николай, — ваша совесть чиста, с какой стороны ни посмотри.

— А какой может быть совесть у того, кто работает во славу своей страны?

— Как сказать… у многих таких людей руки оказывались по локоть в крови.

— Я говорю про совесть, а не про руки. А руки, знаете ли, можно и вымыть.

— Как Понтий Пилат? — усмехнулся Селиванов.

— Нет, — серьезно ответил Червяк. — Как праведник Авраам после принесения жертвы. Раз уж вы вспомнили про храм.

— Авраам, положим, зарезал все-таки барана.

— Но готов был — сына. И за эту готовность бог дал ему все. А если бы изначально речь шла всего лишь о баране…