— Хорошо. Я буду в темно-синей куртке от Calvin Klein, усов и бороды у меня нет, волосы…

— Я вас узнаю, — перебила Марина. — До завтра.

Да, с запозданием подумал Николай. Конечно, узнает. Вряд ли в этом скверике окажется еще кто-нибудь, одетый не в китайско-турецкую дрянь.

Остаток этого дня прошел без каких-либо примечательных событий, если не считать того, что на ужин Алевтина Федоровна подала не курицу, а рыбу. Это было филе трески, сухое и жесткое, как подметка. Николай успел уже отвыкнуть от того, что рыба, которую он вообще-то любил, может быть такой.

Тем не менее, он поблагодарил хозяйку и попросил разбудить его пораньше, поскольку в десять ему уже надо быть на комбинате. По этой же причине он не стал засиживаться с ноутбуком так поздно, как обычно, но, как это обычно и бывает, когда ложишься спать пораньше в надежде выспаться, долго ворочался и не мог уснуть. В конце концов он все же — не провалился, не погрузился, а как-то сам незаметно для себя оказался в каком-то невыносимо нудном и унылом сне без начала и конца. В этом сне он брел, почему-то совершенно голый, под серым небом — даже не пасмурным, а просто серым, словно таким и был его единственно возможный цвет — по бескрайней бурой равнине, состоявшей из полужидкой грязи. Куда и зачем он идет, он не имел ни малейшего понятия. Особой надежды дойти у него не было, но и остановиться посреди всего этого было невыносимо, а повернуть назад означало признать ошибочным весь уже проделанный путь. Грязь, однако, постепенно становилась все жиже, тускло блестевшие лужи, поначалу не очень крупные, сливались воедино, грозя превратить равнину в сплошную топь. К счастью, из воды выступали кочки, точнее — низкие, почти плоские островки, и Николай пошел по ним, перепрыгивая с одного на другой, пока не понял, что топчет босыми ногами вовсе не землю, не камни и не дерево. Это были человеческие лица, полупогруженные в грязь… лица, обращенные вверх, с открытыми ртами, куда затекала бурая жижа, и открытыми глазами, незряче уставившимися в вечно серое небо. Николай не мог понять, мертвые они или живые. Кажется, это было все равно.

Он подумал, что это лица тех, кто шел этим путем до него. И там, где они закончатся…

С этой мыслью он проснулся — в полной темноте, все еще чувствуя чужие рты и носы под своими подошвами. За окнами снова нудно шелестел дождь.

— Николай, вставайте, пора!

Все же не «день сурка», подумал он, выползая из-под одеяла все еще с закрытыми глазами. Ну да, он ведь сам просил разбудить… Зевая во весь рот, он вышел в одних трусах в коридор, направляясь в ванную, и чуть не столкнулся с хозяйкой, которая, оказывается, вовсе не ушла на кухню, а ждала под дверью, держа в руках его выстиранные, выглаженные и сложенные штаны.

— О, спасибо… — смущенно пробормотал Николай, беря брюки и снова отступая в комнату.

— Чаю с печеньем попьете? Оладьи я сегодня не успела.

— Конечно, — ответил Селиванов не без внутреннего неудовольствия, хотя и понимал, что у старухи была веская причина.

Позавтракав без аппетита, Николай дождался сашкиного бибиканья и вышел на улицу под моросящий дождь. На сей раз под курткой на нем был пиджак с галстуком, а в руке он держал солидно выглядевшую кожаную папку, внутри которой лежало несколько чистых листов бумаги.

В машине он предпочел на сей раз воздержаться от разговоров и просто еще немного подремать. «Приехали, командир!» — наконец известил его Сашка.

Николай открыл глаза и увидел впереди знакомую автобусную остановку, а справа позади нее — проходную комбината.

— Жди здесь, — напутствовал его Николай. — Куртку тебе доверить можно?

— Обижаешь! Но зачем ты ее снимаешь-то? Это ж не поликлиника, где в верхней одежде не входить.

— Так надо, — улыбнулся Николай и, оставив свою нью-йоркскую куртку на сиденье, с папкой в руке вылез наружу. Телефон остался во внутреннем кармане куртки, но SIM-карту Селиванов на всякий случай забрал с собой. До проходной он добрался почти бегом, дабы костюм не успел намокнуть.

Войдя внутрь проходной, Николай мысленно усмехнулся: в дополнение к обычному старичку-пенсионеру в вахтерской будке, вахту нес мордатый охранник с «Калашниковым», который стоял перед турникетами, облокотясь на что-то вроде квадратной тумбы. Нелепый в помещении (да и на лишенной растительности городской улице тоже) зелено-коричневый камуфляж туго обтягивал не то бронежилет, не то просто откормленные телеса. Голубые глаза были ясными и пустыми, как у плюшевого мишки. Селиванов покрутил головой в поисках бюро пропусков и обнаружил полукруглое окошко в стене справа; рядом с ним висел квадратный дисковый телефон.

За окошком скучала толстая пожилая тетка в круглых очках, с пучком сивых волос на затылке.

— Здравствуйте, — сказал ей Николай, протягивая в окошко раскрытый паспорт — На меня должен быть пропуск.

Тетка, не говоря не слова, развернула к себе документ, потом повела пальцем по странице раскрытого перед ней рукописного журнала. «Вот сейчас, — подумал Селиванов, она скажет, что никакого пропуска нет Или окажется, что моя фамилия написана через „ле“, и никому, конечно, уже ничего не докажешь.»

Однако палец остановился на нужной строчке, и тетка стала неторопливо переписывать в соседнюю графу паспортные данные. Покончив с этим, она принялась рыться в ящике, стоявшем справа от нее, и, наконец, извлекла нужный прямоугольник скверной бумаги с печатью в углу. Однако прежде, чем вручить его Николаю, она строго спросила.

— Электронную аппаратуру, мобильный телефон, фотоаппарат при себе имеете?

— Нет, — ответил тот с максимально дружелюбной улыбкой.

— За проходной прямо вверх по лестнице, второй этаж, налево, шестая дверь слева.

— Спасибо.

Тетка вложила пропуск в паспорт и придвинула к Николаю оба документа. Селиванов внимательно изучил полученную бумажку. «Временный пропуск №… Выдан… дата, время… Действителен только при предъявлении паспорта. Не подлежит передаче другому лицу. Подлежит сдаче при выходе.» В общем, ничего примечательного, если не считать синей полосы, идущей по верхнему краю. Вероятно, она обозначала уровень допуска. Внешний круг? Или только один корпус?

Николай подошел к охраннику с автоматом и протянул ему документы. Тот лениво посмотрел их, зачем-то пролистав несколько страниц паспорта, задал все тот же вопрос про аппаратуру, и, получив отрицательный ответ, велел Николаю развести руки в стороны и охлопал его по бокам и карманам. Селиванов покорно стерпел это и продемонстрировал охраннику нащупанные таким образом ручку, кошелек и ключи. Но и это был еще не конец.

— В папке что? — автоматчик ткнул толстым коротким пальцем.

— Бумаги, — ответил Селиванов, внутренне закипая.

— Покажите.

— С какой стати? — не выдержал Николай. — Вы сотрудников с секретными документами тоже досматриваете?

— Вы не сотрудник, — ответил охранник все так же лениво. — А не будете выполнять требования, я ваш пропуск пор… аннулирую.

— Ладно! — Николай раскрыл папку. — Убедились? Ничего запрещенного?

— Здесь чистые листы.

— Вот именно.

— Зачем вам чистые листы?

«Задницу подтирать!» — хотелось ответить Николаю, но он заставил себя произнести очень спокойно: — Я здесь по приглашению вашего начальника Первого отдела. Беру у него интервью. Раз уж я не могу пользоваться диктофоном, мне нужно делать записи. Если вас что-то не устраивает, звоните ему.

— Ладно, — автоматчик вернул Николаю документы. — Проходите.

Пройдя через вертушку и дверь за ней, Селиванов оказался в широком мрачном коридоре, более походившем на внутренность какого-то цеха, нежели офиса. Пол был вымощен крупной серой плиткой, стены выкрашены темно-зеленой масляной краской, с потолка не слишком ярко светили лампы дневного света (одна из них трещала и то вспыхивала, то гасла). Тем не менее, Николай был не прочь здесь прогуляться, но, оглянувшись по сторонам, увидел, что коридор с обеих сторон перекрыт новыми постами с вахтерскими будками. Автоматчиков там, правда, видно не было, но искушать судьбу он не стал — тем более что время было без минуты десять — и, как ему и было и сказано, пересек коридор и через еще одну дверь с мутным стеклом вышел на лестницу. Поморщившись от стоявшего там резкого запаха курева, Селиванов поднялся на второй этаж. Там обстановка была уже совсем другой, куда более напоминая атмосферу какого-нибудь советского института. Именно советского, а не постсоветского, ибо первым, что услышал Николай, войдя на этаж, был пулеметный стрекот пишущей машинки. Выходит, насчет электроники — это все-таки правда, хотя, конечно, далеко не факт, что дело здесь в загадочном поле, а не в административном идиотизме, выражающемся в запрете компьютеров из страха перед хакерами и вирусами… Пол здесь был замощен паркетом из крупных планок, а стены выкрашены в пастельный розовато-желтоватый цвет, и на них даже висела какая-то местная самодеятельность — любительские рисунки в рамках и листы ватмана с приклеенными к ним фотографиями и рукописными стишками. Задержавшись возле одного из таких листов, Николай убедился, что это новогодняя стенгазета пятилетней давности. Читать эти творения — даже если бы они его и заинтересовали — было, впрочем, затруднительно из-за нехватки света, еще более заметной, чем на первом этаже: окон в коридоре не было (по обеим сторонам шли двери кабинетов), а лампы на потолке горели далеко не все.

За какой-то из дверей надрывался телефон. Навстречу Николаю процокала каблуками решительного вида худая высокая дама в кудряшках, с лошадиным лицом. Ее можно было бы принять за спешащую по крайне важному служебному делу, если бы не электрический чайник в ее руке. Николай проводил ее взглядом; она вошла в одну из дверей, и прежде чем дверь вновь закрылась, изнутри донесся взрыв смеха; вероятно, там с утра пораньше праздновали чей-то день рожденья. В целом все выглядело разочаровывающе буднично — никакого ощущения, что он наконец-то проник на секретный, таинственный и зловещий Комбинат, куда прежде, если верить Светлане, не попадал ни один журналист «извне», не было. Обычное пребывающее в постперестроечном упадке учреждение, разве что без компьютеров и сданных в аренду торговым фирмам помещений…

Селиванов отсчитал шестую дверь слева — никакой таблички на ней не было — и постучал. Ему никто не ответил; он подергал ручку и убедился, что дверь заперта. Было 10:01.

Десять минут спустя он все еще топтался под дверью, со злостью вспоминая слова Славеста «ровно в десять». Хотя рабочий день здесь, наверное, с девяти, а то и с восьми… Нет, пусть начальник местного отдела безопасности является на службу когда угодно, хоть вечером, но зачем тогда назначать интервью на утро?! Николай бы с большим удовольствием поспал лишний час… А может быть, тетка его неверно направила, и это вообще не та дверь? Спросить бы у кого… глядишь, и еще одно неформальное интервью получится… Он постучал в соседнюю дверь, но там тоже было заперто. Тогда он постучался в кабинет, примыкавший к нужному ему с противоположной стороны. Оттуда ему тоже не ответили, но, когда он повернул ручку, дверь открылась.

Внутри была абсолютная тьма — какой не бывает днем даже при самых плотных шторах. Скорее всего, в этом помещении вовсе не было окон — хотя на какую-нибудь кладовку оно не походило. Николай пошарил рукой по стене в поисках выключателя, нашел, щелкнул. Свет лампы озарил небольшой кабинет, и в самом деле лишенный всяких намеков на оконный проем, хотя бы и закрытый. На том месте, где полагалось бы быть окну, на стене висел большой календарь за какой-то давний год, открытый на високосном феврале (прищурившись, Николай различил и цифры года в углу — 1984). С календаря смотрел добродушный сенбернар. Вероятно, хозяин кабинета любил собак, хотя в таком случае было непонятно, почему он повесил календарь у себя за спиной — а стол и стул располагались именно таким образом. Было чертовски странно видеть офисный стол без компьютера, но такового действительно не было. Вместо него на столе громоздилась некая металлическая конструкция, похожая на помесь гигантской точилки для карандашей с миниатюрным не то станком, не то мотором. Николай догадался, что это механический арифмометр — кажется, в советские времена такие называли «железный Феликс». Еще на столе стоял телефонный аппарат столь же древнего вида и пластмассовый стакан, из которого высовывались пара ручек и карандаш. Справа от стола был фанерный шкаф с пустыми полками, слева — железный сейф и пустая рогатая вешалка. Судя по лежавшей на всем этом пыли, хозяин кабинета отсутствовал уже давно хотя все же едва ли с самого 1984 года. Николай еще раз окинул кабинет профессионально цепким взглядом и неожиданно заметил бумажный листок книжного формата, завалившийся между сейфом и стеной. Должно быть, он оторвался от какой-то ветхой брошюры, и его не заметили, когда выносили (скорее всего, на выброс) книги из шкафа. Любопытство заставило Селиванова шагнуть внутрь. Он, конечно, понимал, что едва ли вот так запросто обнаружит секретный документ, проливающий свет на местные тайны — уже хотя бы потому, что все такие документы прошиваются и нумеруются, и пропажи даже одного листка, даже если все остальное отправлялось на утилизацию, местные секретчики должны были хватиться. Скорее всего, эта страница из инструкции к тому же «Феликсу» или из каких-нибудь таблиц Брадиса. Тем не менее, он знал, что порою в учрежденческом мусоре попадаются любопытные артефакты. Как-то ему довелось рыться в бумагах, выброшенных после генеральной уборки из одного ведомственного вычислительного центра, и хотя интересовавших его документов он тогда так и не обнаружил, однако менее чем за полчаса последовательно наткнулся на брошюру 1956 года о превращении ржи в пшеницу за авторством Т. Д. Лысенко, книгу М. Свядоща «Женская сексопатология», детскую книжку-раскладушку «Маша и медведь» и три незаполненных удостоверения тракториста советского образца.

Пользы от всего этого, конечно, не было никакой, но раз на раз не приходится.