— Нет, конечно, — чуть ли не фыркнул поп; похоже, эта мысль показалась ему смешной.

— Вы ведь не хотите сказать, — произнес Селиванов, пристально глядя ему в глаза, — что они и в самом деле никогда не выходят из этого своего круга?

— Об этом вам надо спрашивать не меня.

— А кого? Вы ведь работали на комбинате.

— Только во внешнем круге. И занимался чисто техническими задачами. Храм в мою сферу не входил.

— Ну что ж, спасибо за беседу, — Николай двинулся в сторону выхода.

— Пока вы не уехали, можете заходить еще, — поспешно сказал священник. — Я охотно побеседую с вами снова. Знаете, большинство моих прихожан — люди простые, возможность поговорить с человеком умным и образованным, пусть и придерживающимся иных взглядов, выпадает нечасто.

— Благодарю, — усмехнулся Николай, — но, если вы надеетесь добавить и меня к списку ваших крестников, вынужден вас разочаровать. Посещение вашей церкви лишь подтвердило мою мысль, что религия нужна не для продвижения добра, а для оправдания зла. Для придания ему высшего смысла, вы ведь сами так сказали?

Он вышел на улицу, прочь из пыльного полумрака и запаха ладана, и довольно зажмурился от вновь выглянувшего солнца. На какой-то миг он вновь потерял ориентацию во временах года — ему показалось, что сейчас весна, но иллюзия длилась недолго. Селиванов зашагал по раскрошившемуся асфальту вниз по переулку. Забавный, однако, этот клуб «Вервольф». У них есть деньги не только на мотоциклы, но и на ремонт церкви, имеющей, кстати, довольно неоднозначную репутацию. Масштабы, конечно, не московские, это уже и по их мотопарку видно — но по местным меркам… Впрочем, если тут и замешан какой-нибудь криминал, то, скорее всего, банальный и скучный, и не имеющий отношения к комбинату. Но Михаила при случае стоит еще поспрашивать про этого его Вовку и остальных…

Переулок вывел его на новую улицу, пошире предыдущей, но выглядевшую не менее уныло. Посередине проезжей части маячил очередной открытый люк, не обозначенный никаким ограждением. Никаких автобусных остановок поблизости не просматривалось, спросить тоже было некого, и Николай зашагал в ту сторону, что более соответствовала указанному Сашкой направлению. Вскоре улица разветвилась: главная (Жданова, как гласила первая попавшаяся на глаза Селиванову табличка) забирала чуть влево, а вправо под углом от нее уходила узкая улочка без опознавательных знаков. Выглядела она сомнительно (хотя что в Красноленинске не выглядело сомнительно?), но, если Николая не подвело чувство направления, шла как раз туда, куда показал его незадачливый водитель. Так что не без некоторого колебания Селиванов свернул туда.

Эта улица оказалась еще хуже. За двухэтажными бараками по обеим сторонам потянулись уже совершенно деревенские избы, Причем, если дом Алевтины Федоровны выглядел еще достаточно крепким, то эти сооружения кренились вкривь и вкось, некоторые ушли в землю чуть ли не по окна; то там, то сям можно было заметить сгнившее в труху крыльцо (как по нему умудрялись подниматься хозяева?), висящий на одной петле ставень или даже стену, подпертую врытыми в грязь досками. С водопроводом (а возможно, и электричеством) дела, очевидно, обстояли не лучше; Николай заметил крашеную облупившейся голубой краской колонку, вокруг которой стояла мутная лужа. В луже плавали какие-то очистки и объедки.

Асфальт, даже плохой, кончился, и Николаю пришлось шлепать по грязи; сперва он старался выбирать места посуше, но вскоре понял, что это бесполезно. По середине улицы тянулись глубокие, раздолбанные машинами и залитые грязной водой колеи, но по бокам, прижимаясь к пьяно кренящимся то внутрь, но наружу плетням, пройти, пачкая туфли, но все же не проваливаясь по лодыжку и глубже, было сложно, но можно.

Вероятно, стоило сразу повернуть обратно на Жданова, но Селиванов все еще надеялся, что эта улица выведет его на более приличную дорогу, где будет остановка. Навстречу ему, переваливаясь по-утиному на коротких кривых ногах, двигалась бабка-кубышка, замотанная, несмотря на сравнительно теплую еще по местным меркам погоду, в толстый серый платок, похожий на солдатское одеяло. Это было первое человеческое существо, встреченное им с тех пор, как он вышел из церкви.

— Скажите пожалуйста, где здесь остановка автобуса? — обратился к ней Николай.

Бабка зыркнула на него из-под платка так, словно он спросил, где здесь космодром, и, ничего не ответив, заковыляла прочь в полтора раза быстрее прежнего. Впрочем, подумал Селиванов, деревни рядом с космодромами в этой стране выглядят так же. Разница только в том, что их жители подпирают обваливающиеся стены своих хибар не украденными где-то досками, а обломками ракет, нимало не смущаясь оставшимися на них следами смертельно ядовитого гептила.

Он прошел мимо еще пары домов, и тут справа раздалось испуганное кудахтанье, оборвавшееся коротким тупым стуком. Это Селиванова никак не касалось, и он пошел дальше, но тут же услышал хриплый мужской голос: «Стой, с-сука!»

Николай мысленно вздрогнул и лишь в следующий миг осознал, что фраза адресована не ему. Из приоткрытой калитки справа прямо ему под ноги кинулось что-то бело-красное, взъерошенное, нелепое, и Николай не сразу сообразил, что это — курица с отрубленной головой. Точнее — без отрубленной головы. Теоретически он, конечно, знал, что это дело обычное, но прежде ему никогда не доводилось видеть подобного. Он попытался брезгливо отстраниться с траектории ее движения, но она все же слепо врезалась в его ногу, пачкая кровью штанину Николай почувствовал сквозь брючину тепло еще живого, но уже мертвого тела, и с инстинктивным отвращением отфутболил его прочь. Все еще трепыхающаяся тушка описала низкую параболу в воздухе и плюхнулась в грязную воду колеи посередине улицы. Скрюченные лапы, оставшиеся над водой, еще несколько раз дернулись и застыли.

Николай в растерянности остановился, затем посмотрел на свою штанину, пытаясь определить, сильно ли она испачкана. К ней прилипли два мелких белых пера.

Из калитки вышел всклокоченный мужик в телогрейке и с окровавленным топором в руке. Не обращая внимания на Николая, он подошел к луже, давя кирзачами грязь, поднял курицу за ноги и понес обратно. С мокрых, недавно еще белых перьев стекала и капала грязно-розоватая вода.

— Чо стоишь, иди, куда шел, — на обратном пути красноленинец все же соизволил заметить Селиванова. Тон, впрочем, был скорее устало-брюзгливым, чем злобным.

— А… это какая улица? — решился вступить в диалог Николай.

— Чо?

— Улица, говорю, как называется? — повысил голос Селиванов; мужик, похоже, был еще и глуховат.

— Большая Коммунистическая.

«Если эта — Большая, не хотел бы я увидеть Малую», — подумал Николай.

— А до улицы Ударников как отсюда добраться?

— Ударников — это туда, — мужик махнул окровавленным топором дальше по улице.

— Туда автобус ходит? — решил уточнить Николай.

— Чо? Автобус? Его к е…ням отменили уже х… знает скока лет. Пёхом дотопаешь. Тут недалеко, километра два с гаком.

«Да уж, ближе некуда», — подумал Николай, но вслух лишь сказал: — Спасибо.

— Так вот прямо и топай, — напутствовал его мужик, еще раз для убедительности махнув топором, и ушел к себе во двор.

Селиванову ничего не оставалось, кроме как последовать совету. Последние два дома на Большой Коммунистической оказались необитаемы — в одном были заколочены все окна и дверь, другой, напротив, стоял нараспашку, без единого целого стекла. За ними росло несколько чахоточных деревьев — в основном осины и одна березка. Пройдя между ними_: Николай практически уперся в бетонный забор, за которым высились терриконы мусора. Никакой дороги, где хотя бы когда-нибудь мог ходить автобус, здесь не было.

Только тут он вспомнил слова старухи, что самый короткий путь на комбинат лежит через городскую свалку и Коммунистическую улицу. Имела ли она в виду Большую Коммунистическую, Малую, или здесь имеется какая-то еще, без обозначения размера в названии? Так или иначе, даже если Коммунистических улиц здесь несколько, все они, видимо, находятся в одном районе и сходятся к этой свалке.

Свалка была грандиозна. Даже величественна. Ее забор — не такой, впрочем, высокий, как у комбината, и без всякой колючей проволоки — простирался в обе стороны, насколько хватало глаз, и всюду над ним возвышались многометровые мусорные горы. Казалось невероятным, что небольшой город способен произвести столько отходов. Впрочем, если проблема утилизации не решена, и все это скапливалось здесь уже годами, если не десятилетиями…

Ворота, в которые фактически упиралась Большая Коммунистическая улица, были гостеприимно распахнуты. Идти внутрь Николаю совсем не хотелось, но альтернативой было пробираться в обход вдоль забора по узкой, протоптанной среди сухого ломкого кустарника и сорняков тропинке, тоже, кстати, изрядно замусоренной и вполне способной окончиться тупиком или болотцем. Ну или топать обратно до улицы Жданова и искать другую дорогу оттуда, чего хотелось еще меньше. Так что Селиванов потрогал шокер в кармане и пошел вперед.

Войдя на территорию, он не увидел никаких стай бомжей-людоедов, поджидающих очередную жертву — во всяком случае, сразу. А увидел, теперь уже вблизи, все те же горы самого разнообразного мусора, похожие то ли на пирамиды, то ли на исполинские муравейники. Дорога с колеей от самосвалов шла между ними практически прямо; налево и направо от нее уходили ответвления. Интересно, подумал Николай, как образуются эти горы? Они не выглядят настолько устойчивыми, чтобы самосвалы въезжали по ним наверх, сгребать их бульдозерами до такой высоты тоже не получится… Загадка, да и только!

Пахло на территории свалки, конечно, скверно, но не настолько, как опасался Николай. Пожалуй, подышав этим воздухом с полчаса, можно было привыкнуть и не замечать. Хуже всего были серо-белесые лужи, от которых разило какой-то тухлой кислятиной; Селиванов, брезгливо морщась, обходил их стороной. Навстречу ему, меся и разбрызгивая шинами грязь, прокатил самосвал, уже порожний; его номерной знак был заляпан до полной неразличимости. Замедлять скорость при виде человека водитель даже не пытался, и Николаю пришлось буквально отпрыгивать с его дороги, принимая очередную порцию брызг на свои многострадальные брюки. Этот прыжок заставил его обратить внимание на то, что он не заметил сразу: в подножии ближайшей мусорной горы, рядом с которой он оказался, были прокопаны ходы, словно это и впрямь был гигантский муравейник. Стены ходов были укреплены листами фанеры и гофрированного железа, подпорками из ржавых труб и тому подобным подножным материалом; надежным, разумеется, все это все равно не выглядело. На глазах у Николая в одной из таких дыр обозначилось шевеление, и наружу выползло на четвереньках существо неопределенного пола и возраста круглолицее, опухшее, одетое в бесчисленное множество грязных и рваных рубах, кофт, фуфаек, натянутых одна на другую. На ногах были явно непарные и, кажется, даже разного размера ботинки. Существо неторопливо уселось перед входом в свою нору и, почуяв тепло в очередной раз выглянувшего солнца, довольно улыбнулось беззубым ртом.

Николай поспешил мимо, но был окликнут.

— Муж-жик, — судя по голосу, пол существа скорее был все-таки женским, но полной уверенности в этом не было, яблоко хошь?

Селиванов невольно покосился на эту тварь, которая, в подтверждение серьезности намерений, и впрямь протягивала ему большое зеленое яблоко с подгнившим бочком. Убедившись, что на нее обратили внимание, она улыбнулась еще шире:

— Мне все равно жевать нечем, — доверительно сообщила она. — А ты мне тогда…

Но какой обмен ему пытаются предложить, Николай дослушивать не стал и торопливо зашагал дальше, внутренне кипя от возмущения. Как эта… это… которое и животным-то назвать слишком много чести!… посмело счесть его одним из себе подобных, способных заинтересоваться подобным предложением?! Оно что, не видит, как он одет (хотя брюки и ботинки, конечно, в грязи, но остальное…), как выбрит и пострижен, как держится, наконец? Хотя, разумеется, от мозга, разрушенного алкоголем и образом жизни даже не крысы, а червя, трудно ожидать адекватных умозаключений. Для этой твари, наверное, все двуногие на одно лицо. Исключая тех, кто выглядит опасным. Да, здесь надо выглядеть опасным, чтобы помоечные обитатели не смели к нему приблизиться. Николай постарался придать своему лицу как можно более властное и жестокое выражение. Учитывая обстановку и настроение, это оказалось нетрудным.

Помогло ли это обстоятельство или что иное, но еще несколько бомжей, встреченных им на пути через свалку, не попытались ни заговорить с ним, ни, тем более, причинить какой-то вред. Они косились на него, но продолжали копаться в мусоре или просто греться на солнце, сидя на корточках или на брошенных прямо в грязь картонках. Трое что-то варили в закопченном чайнике, подвешенном над небольшим бледным костерком; пахло от варева неаппетитно, но едва ли это могла быть человечина (как и вообще что-либо мясное). Одним из этих троих был ребенок не старше десяти лет. Затем навстречу Николаю выбежала большая хромая дворняга с лишаем во весь бок, и он вновь потянулся в карман за шокером, но пес, хотя и ковылявший на трех ногах, выглядел вполне сытым и умиротворенным и лишь дружелюбно помахивал хвостом, возможно, ожидая подачки. Не получив таковой, он коротко тявкнул, но, едва Селиванов скосил на него глаза, поспешно отбежал прочь.

Наконец впереди показался выход — ворота на противоположной стороне свалки. И в ту же минуту солнечный свет, озарявший груды мусора, плавно померк — тучи в очередной раз закрыли светило. Сразу стало холоднее — кажется, даже потянуло сырым ветром, несшим помоечный запах — и Николай, уже обрадовавшийся было, что прошел свалку без инцидентов, вновь почувствовал себя неуютно. У него возникло иррациональное ощущение, словно нечто, спавшее или не решавшееся выбраться наружу при свете солнца, теперь проснулось и устремило на него свой пристальный недобрый взгляд. Недобрый взгляд множества глаз.