— И все? — удивился Николай. — А как же чудеса?

— Позже из гроба святого стало сочиться целебное миро.

— Ну, это после смерти, — Николай чуть было не сказал «это не считается». — Посмертные чудеса — это, как я понимаю, награда за прижизненную святость. А она-то здесь в чем?

— Прижизненная святость не всегда проявляется явными чудесами, — возразил священник. — Хотя в данном случае чудо, несомненно, имело место. Чудо покаяния, чудо полного преображения совсем, казалось бы, погибшей души. Вообще, несмотря на то, что святой мученик Варвар жил в Греции, мне кажется, это очень русский святой. История греха, буйного разгула и насилия, очищенного через покаяние, смирение и полное самоотречение, и увенчавшаяся добровольно принятой мученической кончиной. Внешне неброское чудо внутреннего преображения без ярких, да простится мне такое слово, спецэффектов, характерных для ветхозаветных чудес.

— Угу, — не сдержался Николай, — первую половину жизни ваш святой провел как насильник и убийца, вторую — как животное. Вред причинил немалый, а пользы — совершенно никакой; не то что убитых не воскресил, но и ограбленным деньги не вернул или там на благотворительность их не потратил — так и бросил все в пещере. И умер в итоге тоже как дикий зверь, даже не за веру, а просто нелепой смертью по ошибке. Зато каялся, унижался и ползал на четвереньках, за что и провозглашен святым. Очень по-русски, воистину.

«Жил, как собака, и умер, как собака», — вспомнились ему слова Алевтины. Впрочем, едва ли Петька каялся хотя бы перед смертью.

— Вы, я так понимаю, неверующий, — сказал поп.

Осуждения в его тоне, впрочем, не звучало.

— Правильно понимаете, — кивнул Николай. — Впрочем, я здесь не ради религиозных диспутов. Я журналист из Москвы, Николай Селиванов. Приехал писать о вашем комбинате и городе. Охотно выслушаю и мнение местного духовенства о том, как вы тут живете и что думаете о комбинате и о прекращении работ на нем — если, конечно, подобные мирские проблемы вас вообще занимают.

— Очень приятно, Николай, — степенно наклонил голову поп. — А я отец Никодим. В миру, если вам так проще, Никодим Ермолаев. Но у меня нет благословения говорить за все духовенство, могу только от себя лично…

— Да, разумеется.

— Знаете, Николай, я вас, на самом деле, очень хорошо понимаю. И этот ваш агрессивный радикализм, готовность осуждать других, тоже. Я сам таким был. Я ведь, на самом деле, не всегда был священником. В советские годы я работал инженером на комбинате…

— Вот как? — тут же заинтересовался Селиванов. — И чем вы там занимались?

— Ну, технические подробности вам неинтересны. Там есть своя специфика, связанная с тем, что приходится использовать довольно-таки примитивные технологии, потому что высокие технологии там не применимы… но это, в общем, все неважно. Важен нравственный выбор, встающий перед каждым работником комбината — да и, в конечном счете, перед каждым жителем нашего города.

— Нравственный выбор? Между чем и чем?

— Ну как… работа на комбинате — это не просто забота о собственном пропитании и прочих телесных нуждах, не просто повиновение властям, предписанное в том числе и христианскими канонами… это еще и работа во имя Отечества. Но в то же время, с точки зрения обычной, традиционной морали, это работа, несущая смерть, а стало быть, зло…

— Вы имеете в виду оружие массового поражения?

— Скорее я назвал бы это орудием национального доминирования. Средством обеспечить России превосходство над любой другой страной мира… И вот тут-то и возникает нравственная проблема. Она не в том, допустимо ли творить зло ради блага, нет. Ответ на этот вопрос давно известен, и он положительный. Помните, как говорит Мефистофель у Гёте — «я часть той силы, что вечно хочет зла, но совершает благо»? Это, конечно, художественное произведение, но и религия с такой позицией согласна. Господь попускает злу совершаться, не потому, что не может или не хочет его пресечь, но потому, что оно, в конечном счете, способно послужить добру, пусть и непостижимым для несовершенного человеческого ума образом… Так вот, вопрос не в этом, а в том, служит ли зло благу в данном конкретном случае. Достойно ли мое Отечество владеть такой силой и занимать особое положение в мире. И вот в перестройку, особенно когда пошли все эти публикации, я пришел к выводу, что — нет, не достойно. Что комбинат должен быть закрыт даже не потому, что он творит зло сам по себе, а потому, что оно служит ложной, порочной цели. Я уволился, я обратился ко Христу, желая искупить грех служения неправому делу. И был в свое время одним из самых активных сторонников закрытия комбината. Даже организовывал в начале девяностых митинги, собирал подписи под письмами Ельцину… имел через это большие неприятности, меня чуть не лишили сана, в который я лишь недавно был рукоположен… и вот через церковное покаяние, наложенное за неуместную для священнослужителя политическую деятельность, через размышление и духовный поиск, через обиду, не буду скрывать, неукрощенной тогда гордыни, обиду на то, что вслед за светским государством меня отвергает и церковь, к которой я обратился со всем восторгом неофита — через все это я пришел, в конечном счете, к лучшему постижению Христа и миру в собственной душе. Я понял, что комбинат и Христос не противоречат друг другу. Что мое Отечество, которое я почитал неправедным и недостойным, видя, как живут мои земляки и не только они — достойно великой любви и великого возвышения именно потому, что готово приносить великие жертвы не ради материальных благ, как другие державы, даже не ради идеалов личной свободы, которой обладают в наибольшей мере дикие звери, не стесненные нравственным законом, но что оно способно на высший подвиг смирения и самоотречения, даже не спрашивая «а что мне за это будет?»…

— Ну так и зачем? Ради чего это все? Вы меня извините, но это даже не мазохизм. Мазохист, по крайней мере, получает удовольствие от процесса.

— Боюсь, — поп улыбнулся даже слегка виновато, — что в рамках атеистической парадигмы дать ответ на этот вопрос невозможно.

— Угу. Надо просто верить, да? Верить в то, что смысл есть там, где его нет. Но ведь от этого он не появится. С объективной точки зрения.

— Как может человек говорить об объективном смысле, если он сам субъективен? Для вас смысла нет, и вы страдаете. Для меня он есть, и я обрел покой.

— Кто вам сказал, что я страдаю?

— Это видно хотя бы по вашему тону. Вы заряжены на агрессию, на противостояние. Тот, в чьей душе царит мир, не станет нападать на других.

— Как насчет Христа, в припадке раздражения засушившего смоковницу? Виновную, между прочим, только в том, что был не сезон для ее плодов.

— Вот видите, вы опять нападаете.

— А вы уходите от ответа.

— Не все библейские сюжеты следует трактовать буквально.

— Да, да. Все, что не вписывается в концепцию, объявим аллегорией. Или божественной мудростью, непостижимой для худого человеческого ума. Да, кстати — насчет животных вы заблуждаетесь. Их свобода очень сильно ограничена инстинктами, а также отсутствием ума, не позволяющим ни формулировать желания, отличные от чисто животных, ни, тем более, находить способы к их реализации.

— Но тем самым вы признаете, что абсолютной свободы не существует. Провозглашая свободу от бога, вы оказываетесь в рабстве если не животных инстинктов, то уж по крайней мере физических законов.

— Физические законы — объективная данность для верующих и неверующих.

— А вот святые как раз могут выходить за их пределы. Вы же сами говорили о чудесах.

— Я говорил о них только в рамках вашей мифологии. Если я говорю, что медуза Горгона обращала людей в камень, это же не значит, что я считаю это реальными фактами. Впрочем, ладно, давайте лучше о комбинате. Что все-таки точно он производит — или производил?

— Я и так сказал вам больше, чем дозволительно, — улыбнулся священник.

— Подписку давали? — усмехнулся Николай.

— Давал. И мой духовный сан ее не отменяет. Скорее, наоборот.

— Значит, теперь вы за комбинат и ту смертоносную дрянь, которую он производит — или, по крайней мере, должен производить. А ваши прихожане думают так же? Как вообще менялась их численность за то время, что работы на комбинате свернуты? Сейчас, как я погляжу, их не слишком много, — Николай с усмешкой обвел взглядом пустую церковь.

— Ну, сейчас просто службы нет. По воскресеньям собираются. Хотя, в общем, да. Если опрашивать, у нас почти все скажут, что верующие. А в церковь ходят процента два от силы. Сейчас даже хуже, чем в начале девяностых — тогда это вроде как модно было, но многим быстро надоело. Да и приход этот к тому же небогатый… Знаете, эта церковь была построена в 1881 году, после убийства Александра II, хотя не имела отношения к этому событию. Ее построил один местный купец, убивший своего компаньона с целью завладеть его долей. По крайней мере, все улики указывали, что он виновен. Но суд присяжных его оправдал. Не здесь, в областном центре — ну, тогда губернском, конечно — у нас-то тут присяжных сроду не было… Так вот этот купец дал обет, что, если его оправдают, выстроит церковь. Тоже, в общем, раскаявшийся разбойник… Выстроил, на те самые деньги, что добыл преступлением. В итоге разорился и наложил на себя руки. Поэтому он здесь не похоронен и его упоминаний нигде нет. Но все равно, конечно, доброй славы храму это не прибавило… С другой стороны, ему начали делать пожертвования всякие лихоимцы. Одно время, перед революцией как раз, здесь даже служил священник из бывших каторжан. Он был из уголовных, не из политических, но при советской власти умудрился выдать себя за жертву царизма и спас церковь от закрытия. Ну и стучал чекистам на прихожан, конечно, кто тогда не стучал… Одно время здесь даже хотели повесить в честь него мемориальную доску. В тридцать восьмом его таки расстреляли, храм закрыли, несколько раз порывались снести, но так и не снесли. После войны дали статус культурного памятника, но денег на ремонт и реставрацию практически не выделяли. В девяностом храм вернули церкви в жутком состоянии… нашелся, правда, один меценат, который вложился в восстановление, но его вскоре убили на разборке. Потом второй, и с ним случилось то же самое. С тех пор уже никто из городского криминала не рисковал делать крупные пожертвования, считается — примета плохая. Но ничего, помаленьку с Божьей помощью… Вот в последнее время байкеры помогают, клуб «Вервольф». Фрески вот с их помощью подновили, они художника хорошего нашли. Хотите взглянуть? — Никодим сделал приглашающий жест в сторону стены.

— И не смущает вас такая помощь? — усмехнулся Николай, шагая в указанном направлении.

— А что тут должно смущать? Я, признаться, и сам в юности на мотоцикле гонял.

— Да нет, я не про то. Вервольф — все-таки нечистая сила. Оборотень. Или деньги не пахнут?

— Ну, это же эпатаж, вы ж понимаете. Так-то они почти все православные. Некоторых я лично крестил.

— Случайно не Михаила Косоротова?

— А, вы его знаете? Нет, у него, насколько мне известно, обратная ситуация — он крещеный, но не верующий. Но он у них, в некотором роде, зиц-председатель. В основном делами клуба сейчас заправляет его друг Владимир, вот его я сам крестил… хотя это уж они пусть вам сами рассказывают, если у них интервью брать будете.

— Может, и буду, — пробормотал Николай, разглядывая фрески. Света было маловато, но хорошо было видно, что они изображают ад. Молодые обнаженные женщины, нарисованные пусть и без максимальной детализации, но вполне анатомически достоверно, висели на тонких веревках и цепях, подвешенные на руки, за ноги, за волосы, за пронзенные крюками груди и языки, корчились на дыбах и на вертелах над огнем, извивались под ударами кнутов и уколами вил, которыми потчевали их маленькие краснокожие черти. Бог есть любовь, м-да. Для приличия в композицию было добавлено и несколько грешников-мужчин, но они явно пользовались у художника куда меньшей популярностью. Причем Селиванов сильно сомневался, что это обстоятельство объясняется лишь представлением об изначальной греховности женской натуры; учитывая, что большинство людей умирает все же в старости, а возвращения молодости грешники определенно не заслуживают, куда логичнее было бы населить ад преимущественно старухами, а не юными нагими красотками. И вот эта вот откровенная садомазопорнография считается благочестивой! Николаю и раньше приходило в голову, что и жития святых мучениц, весьма вероятно, проходят по тому же ведомству — например, из «Жюстины» де Сада получилось бы превосходное житие, и наоборот, многие тексты, почитаемые ныне священными, изначально были не более чем извращенными сексуальными фантазиями страдающих от вынужденного воздержания монахов.

— Насколько эти фрески близки к оригинальным? — все же уточнил Селиванов, подумав, что это могло быть и тонким издевательством «Вервольфа».

— Очень близки, — ответил, однако, Никодим. — Сохранились старые фотографии внутреннего убранства церкви, черно-белые, правда. Но и часть фресок, и на этой и на той стене, тоже сохранились довольно хорошо. Так что художнику не пришлось фантазировать.

— Ясно, — Николай сделал пару фото, хотя и сомневался, что при таком освещении удастся вытянуть приемлемое качество, и повернулся на каблуках. — А про храм Жертвоприношения Авраама вы что-нибудь рассказать можете? Его не собираются передавать церкви?

— Говорят, что это очень… величественное и впечатляющее сооружение, — ответил священник со странной интонацией. — Но ни я и никто из ныне живущих его не видел. Он же во внутреннем круге.

— Что за внутренний круг? — изобразил неведение Николай.

— Главная, наиболее секретная зона комбината.

— А, ну да. Но тогда, очевидно, все же не «никто из живущих»? Работающие в этой зоне-то видят?

— Ну… — на миг смешался Никодим, — если не считать их, конечно.

— Но они никому не расскажут.

— Никому.

— А среди ваших прихожан их нет? Или хотя бы их родственников?